– Ты же с тех пор ни с кем не была? – спросил бывший, глядя не мне в лицо, а на живот.
Он сказал это таким тоном, будто проверял чек в магазине: не обсчитали ли его.
Я медленно поставила чашку на стол. Кафе было маленькое, душное, с дешевыми бежевыми шторами и запахом пережаренного масла. За окном моросил мартовский дождь, а у меня вдруг стало сухо во рту.
Три года я его не видела.
Три года назад Игорь собрал спортивную сумку, забрал ноутбук, бритву, две рубашки и сказал:
– Не драматизируй. Просто я устал.
Устал он, видите ли.
От меня, от ипотеки, от моих "сложностей", как он называл токсикоз и сохранение на пятом месяце. Ушел он тогда не к философии и не в монастырь, а к своей фитнес-тренерше Лере, у которой, по его словам, "легкий характер и нет вечных претензий".
А претензии мои были простые: не врать, не тратить с кредитки сорок две тысячи на "деловые ужины", не исчезать ночами и не говорить беременной жене, что она "запустила себя".
Ребенка я тогда потеряла.
Он об этом знал.
Даже в больницу приехал – через сутки. С цветами, которые пахли так тяжело, что меня от них вывернуло. Стоял у двери, виновато мялся и повторял:
– Ну что теперь... бывает.
Бывает.
Потом мы развелись. Потом дележка. Потом его внезапное великодушие: он согласился "оставить мне" нашу однокомнатную квартиру, если я сама выплачу остаток ипотеки – два миллиона сто восемьдесят тысяч. Потому что первоначальный взнос, по его версии, "в основном был его".
Хотя "его" там было четыреста тысяч, а мои – семьсот. Остальное – кредит.
Но у Игоря всегда была удивительная арифметика. Если ему выгодно, он округлял реальность в свою пользу.
И вот сейчас, спустя три года, мы сидим в кафе возле нотариальной конторы, куда пришли подписывать последние бумаги по гаражу его отца, и смотрел на мой живот.
Седьмой месяц уже скрывать было трудно.
– Так что? – повторил он. – Ты же после меня ни с кем серьезно не была?
Не "как ты". Не "тяжело ли". Не "рад за тебя". Именно так: была или не была.
Как будто он до сих пор имел право.
Я посмотрела на него и вдруг поняла: если сейчас промолчу или вежливо поставлю его на место, он уйдет с той же наглой уверенностью, с какой уходил всегда. С мыслью, что я все еще его территория. Что моя жизнь – это продолжение его биографии.
И тогда я сказала:
– Была. С твоим братом.
Он не сразу понял.
Просто моргнул.
– В смысле?
– В прямом, Игорь.
Ложечка в его чашке звякнула о фарфор.
Я до сих пор помню это лицо. Не злость сначала. Не обиду. Сначала – чистое, детское недоумение человека, который уверен, что мир устроен вокруг него правильно, а тут вдруг стены поехали.
– Ты сейчас шутишь?
– Нет.
– С Сашкой?
– Да.
Он откинулся на спинку стула и тихо, почти беззвучно, рассмеялся.
– Не ври.
– Зачем мне?
– Потому что ты обиженная. Потому что хочешь меня задеть. Потому что ты... – он осекся, снова посмотрел на живот и вдруг резко подался вперед. – Подожди. Подожди-подожди. Это что, его ребенок?
Я взяла чашку и отпила остывший кофе.
– Да.
Вот тогда до него дошло.
Щеки у него пошли красными пятнами. Он схватил салфетку, смял, бросил. Опять взял.
– Ты с ума сошла? – прошипел он. – Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала?
– Прекрасно понимаю.
– Ты легла с моим братом?
– Не "легла". Мы живем вместе уже год и два месяца.
Он так резко выпрямился, что официантка у стойки обернулась.
– Живете?..
– Представь себе.
– Саша? Мой младший брат Саша? Тот самый Саша, которому тридцать один и который...
– Который не врет, не исчезает ночами и не называет женщину с угрозой выкидыша "истеричкой"? Да, этот.
Он побледнел.
На секунду мне даже показалось, что сейчас он встанет и уйдет. Но Игорь никогда не уходил, когда чувствовал, что еще можно дожать. Для него любой разговор был не разговором, а схваткой.
– Когда? – спросил он тихо.
– Это уже не твое дело.
– Когда вы начали?
– Через полтора года после развода.
– Ты общалась с моей семьей после развода?
– Общалась. С твоей матерью – редко. С отцом – по гаражу и документам. С Сашей – сначала случайно. Потом закономерно.
Он сжал челюсти.
– Ты влезла в мою семью?
Я рассмеялась. Не специально. Само получилось.
– Влезла? Игорь, это ты три года назад ушел из брака, оставив мне кредит, долги по коммуналке за четыре месяца и холодильник с плесневелым сыром.
– Не передергивай!
– Это ты не передергивай.
– Ты специально выбрала его, чтобы мне отомстить!
– Правда? Ты настолько о себе высокого мнения?
У него задергалась щека.
Я знала этот признак. Сейчас начнется то, что было всегда: перекраивание событий. Измена превратится в "ошибку". Бегство – в "непростое решение". Жестокость – в "мужскую прямоту". А моя реакция – в "неадекватность".
И я не ошиблась.
– Давай по-честному, – сказал он, наклоняясь ко мне. – У нас с тобой все развалилось не из-за Леры. У нас все раньше пошло под откос. Ты сама это знаешь.
– Конечно. Особенно в тот момент, когда я обнаружила чек из отеля на восемнадцать тысяч.
– Господи, опять. Это была вечеринка для сотрудников.
– С джакузи на двоих?
– Ты тогда вообще была не в состоянии нормально мыслить!
– А ты был в состоянии вполне.
– Вот видишь, – он ткнул в меня пальцем. – Ты до сих пор вся в этом. Ты не отпустила. Поэтому и полезла к Саше.
– "Полезла" к Саше? – переспросила я. – Интересный выбор слов.
– А как еще это назвать?
– Отношениями двух взрослых людей.
– Это мой брат!
– И что?
– То, что есть границы!
Я даже не сразу нашлась, что ответить. Он говорил о границах. Он.
Тот самый Игорь, который в браке спокойно читал мои переписки, однажды продал мой фотоаппарат, чтобы закрыть свои ставки в приложении, и еще два месяца убеждал меня, что я "сама его куда-то дела".
Тот самый Игорь, который после развода явился без звонка в мою квартиру в одиннадцать вечера и сказал:
– Я тут мимо был. Проверить хотел, не привела ли ты кого.
Проверяющий нашелся.
– Границы, Игорь, – сказала я тихо, – ты вспоминаешь только там, где задевают тебя.
– Не переводи стрелки! Ты спишь с братом бывшего мужа – это ненормально!
– А бросить беременную жену ради тренерши – нормально?
– Не сравнивай!
– Почему? Потому что твое – это всегда "сложно", а чужое – "мерзко"?
Он ударил ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули.
– Да потому что брат – это семья!
Я тоже подалась вперед.
– А я кем была, когда лежала под капельницей и звонила тебе двенадцать раз?
Он замолчал.
Я впервые за весь разговор увидела на его лице не самоуверенность, не привычное раздражение, а тот короткий, почти неуловимый сбой, когда человек вспоминает то, что старательно выдавливал из памяти.
Но длилось это секунду.
– Я не знал, что все так серьезно, – тихо сказал он.
– Тебе врач по телефону сказал, что есть риск.
– Ты кричала. Я не понял.
– Я кричала, потому что ты не приехал.
– У меня была встреча!
– У тебя была Лера.
Он отвел глаза.
Я угадала.
Вообще, если уж говорить честно, с Сашей все началось не как в сериалах. Без музыки, без "давно любил", без красивого дождя у подъезда.
Через год после развода у меня потек стояк на кухне. Настоящий, ржавый, старый, советский. Вода хлестала так, что за десять минут я собрала семь ведер. Сантехник из управляющей компании обещал "сегодня-завтра". "Сегодня-завтра" у них могло длиться неделю.
Я сидела на полу в мокрых носках и ревела от бессилия.
Позвонила свекрови – бывшей уже, конечно, но мы иногда пересекались из-за документов. Она трубку не взяла. Зато через сорок минут в дверь позвонили.
На пороге стоял Саша. В куртке, с ящиком инструментов и пакетом из магазина.
– Тетя Вера мне набрала, – сказал он неловко. – Мама телефон не слышала. Я рядом был.
Я тогда посмотрела на него и подумала: как странно. За шесть лет брака с Игорем я никогда толком не замечала его брата. Он жил отдельно, приезжал редко, все больше молчал. Не лез, не шутил громче всех, не изображал хозяина мира. Я знала о нем только, что он работает инженером в сервисной компании, любит пешие походы и не пьет крепкое – после какого-то давнего случая с аварией у друзей.
Он за два часа перекрыл воду, договорился с нормальным сантехником, сам съездил за переходниками, а заодно привез мне творог, бананы и таблетки от головной боли.
– У тебя в холодильнике пусто, – сказал он. – Так нельзя.
Я тогда впервые за много месяцев засмеялась.
Потом он еще помог перевезти шкаф от мамы. Потом нашел юриста, когда банк вдруг насчитал мне лишние пени – семьдесят три тысячи. Потом приехал ночью, когда у меня температура под сорок, и привез врача из частной клиники, потому что в неотложке сказали: "Ждите утра, если не умираете".
Потом мы случайно встретились на набережной.
Первый раз он взял меня за руку через восемь месяцев после истории с трубой. Не полез целовать в подъезде, не устроил "давай попробуем". Просто взял за руку, когда мы шли к машине, и сказал:
– Если тебе страшно из-за Игоря, я пойму. Но я все равно скажу: ты мне давно нравишься.
Я тогда остановилась.
– Давно – это насколько?
Он вздохнул.
– Еще когда вы были женаты.
Я вырвала руку.
– Прекрасно. Просто прекрасно. Тогда, это у вас семейное?
Он не обиделся. Не стал оправдываться.
Сказал только:
– Поэтому я молчал и держался подальше. И если бы ты была с ним, я бы молчал дальше.
И знаете, я ему поверила.
Не потому что романтика. А потому что за восемь месяцев он ни разу не давил, не пользовался моей слабостью, не намекал, не лез туда, куда не звали. Просто был рядом там, где другой считал ниже своего достоинства даже взять трубку.
Мы начали встречаться только через полгода после того разговора. Еще через полгода съехались.
Его мать сначала плакала.
Отец неделю молчал.
Потом свекровь – бывшая, будущая, я сама не знала, как ее называть, – пришла ко мне, села на кухне и сказала:
– Я понимаю, как это выглядит. Но если он с тобой действительно... я не хочу рушить еще одну жизнь ради приличий.
А вот Игорю тогда никто ничего не сказал. Потому что он уже жил в другой квартире, уже расстался с Лерой, уже успел сходиться и расходиться еще с двумя женщинами, и в семье про него говорили с тем особым усталым стыдом, который бывает только за взрослых сыновей.
Мы не скрывались, но и не афишировали. Пока не стало видно живот.
И вот теперь он сидел и делал вид, что это я устроила катастрофу.
– Он тебе назло, да? – спросил Игорь. – Всегда же был тихоня. А тут вдруг... красавец. Спасатель. Благородный брат.
– Представь, люди бывают просто людьми.
– Не надо мне этой сказки! Я его знаю тридцать пять лет.
– А я – человека, который шесть лет был моим мужем. И, как выяснилось, не знала совсем.
– Родителям уже сказала?
– Конечно.
– И мама что?
– Плакала. Потом покупала детскую коляску.
– А отец?
– Спросил, работаю ли я удаленно до декрета и не нужна ли помощь с ремонтом детской.
Игорь выругался сквозь зубы.
Вот это задело сильнее всего. Не я, не Саша, не ребенок. А то, что семья не встала под ружье на защиту его оскорбленного самолюбия.
– И все решили, что это нормальная ситуация?
– Нет. Не все. Но все решили, что ты не центр этой истории.
Он усмехнулся.
– Ты так думаешь? А когда люди узнают, что ты беременна от брата бывшего мужа, кого они будут обсуждать? Меня, тебя или Сашу? Да вас же по косточкам разберут.
– Уже разобрали.
– И тебя это устраивает?
– Меня устраивает жить, а не сверяться с двоюродной тетей из Рязани.
– Очень красиво говоришь. А ребенку потом как объяснишь?
– Что он родился у двух взрослых людей, которые его хотели.
– Класс. А то, что его отец – брат твоего бывшего мужа, тоже так спокойно объяснишь?
– Да.
– И что он потом подумает?
– Что взрослые иногда делают сложный выбор. И что честность лучше лицемерия.
Он он помотал головой так, будто видел перед собой сумасшедшую.
– Нет, ты правда себя убедила, что это красиво.
– Я нигде не говорила "красиво". Я говорю "честно".
– Это мерзко.
– Для кого?
– Для меня!
– Вот именно.
Он шумно выдохнул и вдруг сменил тактику. Стал мягче. Это тоже был знакомый прием. Когда криком не продавишь – включаем страдальца.
– Слушай, – сказал он, – ладно, у нас было всякое. Я не святой. Но брат... Это же удар в спину.
– В спину тебе ударил ты сам. Когда решил, что после всего по-прежнему имеешь на меня права.
– Да при чем тут права? Просто есть вещи, которые нельзя делать.
– Кому нельзя?
– Нормальным людям!
– А изменять жене на пятом месяце можно нормальным людям?
Он опять вскинулся:
– Я не изменял на пятом месяце!
– Да? Тогда почему Лера звонила тебе в девять утра и говорила: "Ты сказал, что она уже все знает"?
Он застыл.
Попала второй раз.
Эту запись я хранила недолго. Удалила после развода. Но фраза въелась в память навсегда.
– Ты копалась в моем телефоне? – спросил он уже без прежней уверенности.
– Она позвонила, когда ты был в душе.
– И ты, конечно, бедная жертва...
– Нет, Игорь. Не жертва. Просто человек, который в тот момент понял, что его держат за дуру.
Он усмехнулся уголком рта.
– И поэтому через три года решила отомстить? Так, да? Родить от Сашки, чтобы доказать, что ты чего-то стоишь?
Тут у меня внутри будто щелкнуло.
Вот он. Настоящий Игорь. Даже мою беременность он не мог представить иначе как сообщение для него. Не жизнь, не любовь, не выбор – а плакат с надписью "смотри, что ты потерял".
Я наклонилась к нему так же близко, как он ко мне до этого.
– Послушай внимательно. Это, – я положила ладонь на живот, – не про тебя. Ты не причина. Не мера. Не отправная точка. Ты бывший муж, который однажды сломал мне жизнь, а потом очень удивился, что она без него не закончилась.
Он дернулся, словно я его ударила.
И, наверное, ударила. Только не ладонью.
Надо было на этом остановиться. Правда.
Встать. Уйти. Оставить его вариться в собственном унижении.
Но Игорь не умел проигрывать молча.
– Саша знает, что ты до сих пор меня ненавидишь? – спросил он.
– Я тебя не ненавижу.
– Да ну? А что тогда это все?
– Последствие твоих поступков.
– Красиво опять. А он знает, как ты после развода по ночам мне писала?
Я усмехнулась.
– Две недели писала. Когда еще думала, что у моего мужа временное помутнение.
– Ага. А потом? Помнишь, как ты просила начать сначала?
– Один раз. В кабинете семейного психолога. За который, кстати, заплатила я. Пять тысяч за сессию. Ты пришел, посидел двадцать минут и сказал, что тебя тошнит от "копания в детских травмах".
– Потому что это был бред!
– Потому что там тебе впервые сказали, что ты не жертва.
Он уже не слушал.
Когда Игорь чувствовал, что проигрывает, он начинал вытаскивать все подряд, надеясь количеством перебить смысл.
– Саша всегда мне завидовал, – быстро говорил он. – С детства. Мне велосипед – ему самокат. Мне институт в Москве – он тут остался. Мне отец машину дал, а ему сказал заработать самому. Конечно, он только и ждал момента...
И тут я вдруг поняла что-то важное. Для Игоря это действительно была не история про меня. И даже не про любовь. Для него все на свете было про соревнование. Брат, жена, родители, деньги, успех – кто у кого и что отнял.
– Тебе тридцать шесть лет, – сказала я. – Ты до сих пор делишь жизнь на "мне дали больше – ему дали меньше".
– Потому что так и было!
– А ты не думал, что Саше, может, просто надоело быть удобным фоном для твоего величия?
– Не говори за него!
– Так ты сам за него говоришь все детство, кажется.
Он вскочил.
Стул противно скрежетнул по плитке. За соседним столиком замолчали две женщины.
– Ты его настроила! – почти выкрикнул он. – Ты влезла между братьями!
Я тоже встала. Медленно, с опорой на край стола. Живот сразу напомнил о себе тяжестью, и от резкого движения потянуло поясницу. Но садиться обратно я не собиралась.
– Между вами давно никому не надо было "влезать", – сказала я. – Там и так все было сломано.
– Ты все разрушила.
– Я? Ты ушел из брака. Ты годами относился к брату как к запасному игроку. Ты даже сейчас сидишь и спрашиваешь не "счастлива ли я", а "как ты могла со мной так поступить". После развода. После твоих измен. После всего.
Он смотрел на меня, тяжело дыша.
И тут добил последнее:
– Если бы ты тогда не психовала, ребенок, может, и остался бы.
Клянусь, в кафе стало тихо.
Не просто тише. Тихо так, что я услышала, как на кухне уронили вилку.
Я не сразу поверила, что он это сказал вслух.
Наверное, по лицу у меня все было видно, потому что официантка у стойки шагнула в нашу сторону.
– Все нормально? – неуверенно спросила она.
Я подняла руку, не глядя на нее.
– Да. Сейчас будет.
И посмотрела на Игоря.
Он уже сам понял, что перешел черту. Но, вместо того чтобы остановиться, попытался выкрутиться:
– Я не про это... Я про стресс, про врачей же говорили...
– Нет, – сказала я очень спокойно. – Именно это ты и имел в виду.
Он открыл рот.
Я не дала.
– Ты три года носил в себе мысль, что если бы я была удобнее, тише, правильнее, то не потеряла бы ребенка. Ты это сейчас сказал. Не в первый раз подумал – в первый раз произнес.
– Не перекручивай...
– Замолчи.
И он замолчал.
Впервые за шесть лет брака, за год развода, за все наши склоки, дележки и выяснения – замолчал по моей команде.
– Ты хотел знать, была ли я с кем-то после тебя? – сказала я. – Так вот слушай. Я была с мужчиной, который не исчез из больницы, потому что ему неприятно. Который не измеряет любовь удобством. Который, когда узнал про беременность, не спросил: "Точно мой?" Он заплакал и три дня читал отзывы на детские автокресла. Вот с таким мужчиной я была. И да, это твой брат. С этим тебе и жить.
Он побелел так, что даже губы стали серыми.
– Ты дрянь, – выдохнул он.
– Возможно.
Я достала из сумки папку с документами, положила на стол ключ от ячейки и квитанцию.
– Бумаги по гаражу у нотариуса. Платеж за оценку – пополам, твоя часть восемь тысяч шестьсот. Переведешь до пятницы.
– Ты думаешь, я это так оставлю?
– А что ты сделаешь? Разведешься со мной еще раз?
Он дернулся, будто хотел схватить меня за руку, но я уже шагнула назад.
И в этот момент в дверях кафе появился Саша.
Я не ждала его так рано. Он должен был забрать меня через сорок минут. Но, видимо, приехал раньше и увидел через стекло, что разговор пошел не туда.
Высокий, в темной куртке, мокрые волосы от дождя, взгляд сразу на мне – потом на Игоре.
Игорь хрипло усмехнулся.
– А, явился. Защищать пришел?
Саша подошел спокойно. Положил ладонь мне между лопаток, как всегда, когда чувствовал, что я на грани, и спросил только:
– Все в порядке?
– Уже да, – ответила я.
Он перевел взгляд на брата.
– Что ты ей сказал?
– А что, допрос устроишь? – огрызнулся Игорь. – Или теперь ты у нас герой? Подбираешь за мной?
Саша очень медленно убрал руку с моей спины.
Я знала это движение. Плохой знак. Обычно чем тише он становился, тем сильнее была злость.
– Еще раз, – сказал он. – Что ты ей сказал?
– Правду сказал. Что это мерзость. И что нормальные люди так не делают. И что...
Саша шагнул к столу.
Не бил. Не кричал. Просто уперся ладонями в спинку стула Игоря и наклонился так, что тому пришлось откинуться назад.
– Слушай меня внимательно, – сказал он тихо. – Ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь. Можешь не приезжать, не звонить, вычеркнуть из семьи, из памяти, откуда угодно. Но если ты еще раз откроешь рот про ее ребенка, про ее прошлую беременность или позволишь себе говорить с ней так, как говорил раньше, я сделаю так, что ты ко мне и близко не подойдешь. Никогда. Понял?
Игорь попытался усмехнуться, но голос предательски сел:
– Ты мне угрожаешь?
– Предупреждаю.
– Из-за нее ты брата теряешь.
Саша выпрямился.
– Я брата потерял намного раньше. Просто признал это позже.
Вот тут Игорь действительно не нашелся.
Он смотрел то на него, то на меня, будто все еще ждал, что сейчас кто-то рассмеется и скажет: "Да ладно, мы пошутили".
Не сказали.
Саша взял мою сумку, помог надеть плащ и спросил:
– Пойдем?
Я кивнула.
Мы уже дошли до двери, когда за спиной раздалось:
– Вы оба пожалеете.
Я не обернулась.
А Саша обернулся.
– Скорее всего, – сказал он спокойно. – Но это будут наши последствия. Не твои.
В машине меня накрыло.
Пока мы ехали, я держалась. Даже шутила что-то про ужасный кофе и про то, что ребенок, наверное, родится уже со знанием семейной драмы. Но как только Саша припарковался у дома и заглушил двигатель, меня затрясло.
Он ничего не спрашивал. Просто расстегнул ремень, пересел ко мне и обнял.
Я уткнулась ему в плечо и вдруг заплакала – зло, некрасиво, с обидой не только на Игоря, а вообще на все сразу. На прошлое, которое опять влезло в настоящее. На то, что даже спустя три года он умудрился найти самую больную точку. На то, что мне все еще больно там, где, казалось, давно зарубцевалось.
– Прости, – сказала я сквозь слезы. – Прости, я не хотела, чтобы ты из-за меня с ним...
– Стоп, – тихо сказал Саша. – Это не из-за тебя. Это из-за него.
– Но я ведь правда сказала это нарочно. В кафе. Про тебя. Так сказала, чтобы его ударить.
Он чуть отстранился и посмотрел мне в лицо.
– И правильно.
– Правда?
– Правда.
– Это ужасно?
– Это честно? – спросил он.
Я подумала.
– Да.
– Тогда не ужасно.
И вот тут я впервые за весь день засмеялась по-настоящему.
Потом мы поднялись домой. Потом я рассказывала все по порядку. Потом он молча слушал, а на фразе про "если бы ты не психовала" вышел на балкон и стоял там минут десять в одной футболке, пока я не заставила его вернуться, потому что март и идиот.
Вечером позвонила его мать.
Потом отец.
Оказалось, Игорь уже успел обзвонить полсемьи. В своей версии я, конечно, была почти хищницей, которая годами караулила младшего брата в засаде, а теперь еще и "специально беременностью добивает".
Свекровь... бывшая свекровь... в общем, Наталья Петровна сначала плакала, потом ругала Игоря, потом просила меня не нервничать.
Отец Саши сказал коротко:
– Я с ним поговорю.
И, зная его, я понимала: разговор будет без истерик, но такой, после которого ночью спят плохо.
Казалось бы, на этом можно было поставить точку.
Но нет.
Потому что через два дня Игорь прислал сообщение.
Одно.
"Если ребенок родится похожим на меня, не удивляйся."
Я перечитала его раз пять.
Потом показала Саше.
Саша ничего не сказал. Взял телефон, сделал скрин, переслал себе и ответил с моего номера:
"Еще одно сообщение такого рода – и общение будет только через юриста."
После Игорь замолчал.
На неделю.
Потом написал своей матери, что семья его предала.
Потом выложил в сторис какой-то мутный текст про "иуда всегда рядом".
Потом, как я слышала, напился у друга и долго орал, что у него украли жизнь.
Хотя, если по-честному, никто у него ничего не крал.
Просто однажды все перестали подыгрывать человеку, который привык, что больно бывает только ему.
Сейчас у меня тридцать первая неделя.
Детская почти готова. На комоде лежат крошечные носки, от которых у меня сжимается сердце. Саша собрал кроватку сам, криво прикрутил одну планку, психанул, разобрал и собрал заново. Наталья Петровна вяжет плед и делает вид, что не плачет, когда гладит живот. Отец приносит банки с компотом и уже спорит, какую коляску "в наших дворах" удобнее катать зимой.
Игорь не появляется.
Но он не исчез.
Он висит где-то на краю этой истории, как невыключенный фон. Через родственников, через неловкие паузы, через чужое "ну, ситуация, конечно..." Он все еще рассчитывает, что мы однажды поссоримся, рассыплемся, признаем ошибку и вернем ему роль главного пострадавшего.
Иногда мне даже кажется, что я действительно ударила слишком больно. Что надо было ответить иначе. Холоднее. Достойнее. Без этой фразы – "была, с твоим братом" – сказанной так, чтобы резануть.
А иногда думаю: нет. Иначе он бы опять ушел победителем. С ощущением, что имеет право задавать такие вопросы и заглядывать в мою жизнь, как в свой шкаф.
Я не знаю, помирятся ли братья когда-нибудь. Честно – не уверена. Может, нет. Может, и не надо.
Но я точно знаю одно: в тот день в кафе я впервые не оправдывалась. Не просила понять. Не подбирала слова, чтобы не задеть человека, который меня когда-то раздавил. Я просто сказала правду. Жестко, да. В лоб, да. Со злостью – тоже да.
И вот теперь думаю. Я перегнула? Или была права?