все главы здесь
Глава 109
Степан не спорил. Лег обратно на печь, как послушный, принял их слова, и почти сразу — неожиданно для самого себя — снова провалился в сон.
И опять пришла малышка Настенька. Она стояла где-то близко, совсем рядом, и уже не смотрела, а будто звала. И голос ее был тихий, но странно взрослый в своей ясности:
— Батюшка… батюшка родный наш…
И от этого голоса сон снова становился не отдыхом, а возвращением туда, откуда Степа пытался выбраться весь день.
Утром самым первым поднялся он. Не раздумывая, не откладывая — будто тело само решило, что так легче, чем лежать и слушать тишину и чувствовать боль и отчаяние, он тихо спустился с печи, оделся и вышел во двор.
Сразу пошел в хлев, к скотине. Задал корм животным, вычистил сарай до чистоты. Даже корову подоил сам, неловко сначала, но потом ровно, спокойно, будто делал это всегда.
Когда мать поднялась, он уже все переделал и был во дворе.
— Сынок, — сказала Даша, — айда, блинков напеку…
— Не надо, — коротко ответил он, не оборачиваясь. — По деревне пойду. Бабкам подсоблять.
И ушел. День прошел в работе, в заботах. Он заходил во дворы, молча брался за дело — где дрова наколоть, где воды принести, где починить что-то по мелочи. Люди сначала смотрели удивленно и настороженно, а потом свыклись. Раз хочет помочь — значит так и надо.
К вечеру Степа вернулся домой. Уставший так, будто весь день не делал обычную деревенскую работу, а носил на себе что-то тяжелее дерева и железа. Вошел в хату и сразу, не раздеваясь толком, повалился на печь.
— Степа, исть надоть, — тихо сказала Даша.
Он махнул рукой, не открывая глаз:
— Бабка Авдотья накормила. Не волнуйси, мать. Не голоднай.
И снова тишина. Снов не было. Совсем. Пусто. Как будто ночь решила не приходить.
Утром все повторилось. Печь, корм, хлев, дойка — все по кругу, без слов, без пауз. Потом снова по деревне. И снова к вечеру — на печь.
И так день за днем, будто жизнь сама свернулась до простого движения рук и ног, оставив внутри только одну неподвижную, тихую пустоту.
И снова снов не было. Ни ночью, ни под утро — будто кто-то внутри Степана вычистил все до самого дна, и не за что зацепиться ни памяти, ни сну.
Но днем они к нему приходили.
Сначала — только Настенька. Потом рядом с ней появился и Тишка.
Не сразу, не резко, а как бывает с настоящей памятью: будто он просто отвлекся, моргнул — и они уже здесь. Не в голосе, не в словах, а в самом воздухе рядом с ним.
Не было и часа, чтобы Степан не вспомнил детей. Стоило ему взять ведро, или зайти в хлев, или просто остановиться у порога — и они уже были там, как будто жили в нем.
Он все время вспоминал, как качал их на руках, как осторожно менял пеленки, как Настенька сначала долго смотрела на него серьезно, почти строго, а потом вдруг уголки губ у нее едва заметно, будто стесняясь, начинали ползти вверх.
И тогда внутри у него теплело.
Он даже тихо, почти с удивлением говорил вслух, будто проверяя, правда ли это:
— Гля… Настя… она мене улыбаетси, либошто?
Настя рядом, радостно кивала и тоже улыбалась — мягко, спокойно, так, как улыбаются те, кто понимает, что сейчас было счастье. Было счастье! Было. Хоть и лежала в горнице умирающая жена, а дети — они были его счастьем. А теперь у него нет этого счастья, его забрали.
И вдруг прямо перед ним встал дед Тимоха.
— Глупай ты мужик, Степка, эх глупай! Нихто жа у тебе их не отымал, ты жа сам их бросил. Сбег.
И в такие минуты Степан не чувствовал ни земли под ногами, ни усталости в руках. Только это короткое, хрупкое чувство — будто дети все еще его, рядом с ним, и мир пока не совсем потерян.
Тем временем в приюте
После того как бабка Лукерья сказала Степе правду, а Лиза, не поднимая глаз, тихо ее подтвердила, он ушел из приюта — не хлопнув дверью, не сказав ни слова. Просто вышел, будто его и не было.
В хате еще долго стояла тишина — плотная, вязкая, такая, что слышно, как потрескивают угли в печи. Лиза сидела, сжав руки, глядя в одну точку. А потом в светлице зашевелились дети.
Сначала тихо, как мышата. Потом Настенька закряхтела громче, заворочалась, и за ней тут же подхватил Тишка. Их тонкие, беспокойные голоса прорезали тишину, и дом будто снова вспомнил, что он живой новыми жизнями.
Настя взяла Настеньку на руки и вышла в горницу. Лиза словно ждала этого — кинулась к ней, бережно, но поспешно взяла девчушку, прижала к себе.
— Отдыхай, — сказала она Насте, стараясь говорить ровно. — Я пригляжу. Бабка Лукерья сказывала — не спали вы усю ночь.
Настя устало улыбнулась.
— Привыкла я, тетка Лиза. По-немножку сплю. Пока хватаеть.
Аксинья тем временем кормила детей — спокойно, уверенно, для нее это дело стало единственным и главным. Больше ни во что она не вникала. Смерть Кати прошла для нее стороной. Скоро и Настенька, и Тишка снова затихли, уснули — не сразу, но крепко, будто выбившись из сил за всю беспокойную ночь.
Солнце уже поднялось высоко, свет лег ровно на двор, на порог, на стены хаты. День вошел в приют — ясный, почти ласковый. Насте были невдомек, почему же Степа все не появлялся.
Что-то внутри нее не давало покоя. Она нашла какой-то глупый, почти ненужный предлог и пошла в хату к деду Тихону.
Степы там не было.
— Дед, — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Степка иде?
Тихон пожал плечами.
— Я думал, он к вама ушел. Так давненько ужо.
Настя вышла во двор, там возился Митрофан. Настя поздоровалась и спросила:
— Дядька Митрофан, а Степу ты не видал?
Митрофан отвлекся от работы, пристально посмотрел на Настю прищурившись, снег слепил глаза, качнул головой.
Она кивнула и, предчувствуя недоброе, вернулась в свою хату, подошла к бабке Лукерье.
— Бабушка… а Степа иде жа? У деда нет, и дядька Митрофан не видал.
Лукерья подняла на нее глаза — тяжелый, все понимающий взгляд.
— Ушел, — сказала она просто. — Усю правду узнал и ушел. У Кукушкино подалси… куды жа ишо.
Настя медленно опустилась на лавку. В груди стало пусто и холодно, будто туда впустили сквозняк, а следом подожгли огонь.
Настя с того часа будто сама не своя стала. Ходила по хате, бралась за дела, да только все у нее из рук валилось. То воду прольет, то посудину заденет, то забудет, что вообще хотела. А в голове одно и то же крутилось, как заноза: ушел. Просто ушел. Все бросил, не попрощался.
Она старалась держаться, ровно, спокойно, как раньше. Но стоило отвернуться, уйти в угол, к печи или во двор, как слезы сами подкатывали. Тихие, злые на саму себя. Плакала и тут же утирала, будто стыдилась даже стены.
«Глупыя… — думала она про себя. — Чевой жа ты ждала?»
А сердце все равно не слушалось. К вечеру, когда дом уже начал затихать, когда дети снова уснули, а Аксинья негромко возилась с детской одежонкой, Настя не выдержала. Подошла к бабке Лукерье — тихо, почти неслышно, выдохнула и выговорила, как через силу:
— Как жа так, бабусенька… Ить ты сказывала… што Степа мой будеть… а он сбег…
Последние слова у нее дрогнули, голос сорвался. Лукерья медленно подняла на нее взгляд. Прищурилась — не сердито, но пристально, так, что Насте стало не по себе, будто ее насквозь увидели.
— А ты пошто спрашиваешь? — спросила бабка негромко. — Либоште… завтре умирать собраласи?
Настя вздрогнула, будто ее холодной водой окатили. Открыла рот — и не нашла, что ответить.
Бабка и не ждала ответ, она тут же продолжила:
— Жисть длинныя… жди. Усе будеть, как я сказывала.
если вам нравится произведение и вам доставляет удовольствие читать новую главу, то возможно вам захочется доставить и мне приятное мгновение.
Татьяна Алимова