Поминки подходили к концу, когда в комнате запахло жареными пирогами с капустой. Этот запах перебил всё — и валерьянку, которой пропахла мать, и дешёвый освежитель, купленный братом в ларьке у морга. Лариса Петровна, соседка отца из квартиры напротив, внесла блюдо, покрытое вафельным полотенцем, и аккуратно поставила его на край стола, сдвинув локтем пустую бутылку из-под минералки.
Мать замерла с вилкой в руке. Я посмотрела на неё, потом на брата. Серёга сидел напротив меня и вытирал бумажной салфеткой красные глаза. Он почти не спал эти три дня. Когда Лариса Петровна поправила полотенце и отошла к окну, брат поднял голову и упёрся в неё взглядом.
Гости затихли. Я слышала, как на кухне капает вода из крана. Лариса Петровна стояла у подоконника, сложив руки перед собой. На ней было тёмное платье с глухим воротником, а на запястье блестели отцовские часы. «Победа», старый советский хронометр, который отец носил с восемнадцати лет и ни разу не снимал. Даже в больницу ездил с ними. Я узнала ремешок — тёмно-коричневую кожу с трещиной у застёжки.
— Вы кто такая вообще? — тихо спросил Серёга, но в тишине его голос прозвучал как удар. — Чего вы тут хозяйничаете?
Лариса Петровна повернула голову. Ей было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Лицо спокойное, без косметики. Глаза серые, влажные, но не заплаканные.
— Я помогала Николаю Степановичу последние два года, — сказала она. Голос у неё был низкий и ровный. — Мы договорились, что я за ним ухаживаю, а он…
— Договаривались они, — перебил Серёга. — Слушайте, я вас первый раз вижу. Какие два года? Где вы были, когда мы с Лерой…
— Когда вы с Лерой не приезжали, — спокойно закончила она.
Я дёрнулась, будто мне влепили пощёчину. Мать встала из-за стола.
— А ну выйдите, — сказала она Ларисе Петровне. — Выйдите из моего дома.
— Это дом Николая Степановича, — ответила Лариса Петровна. — И я не хотела сегодня поднимать эту тему, но раз уж так вышло… — Она полезла в небольшую сумку, висевшую на плече, и достала сложенный вдвое лист бумаги. — Здесь копия завещания. Николай Степанович оставил всё своё имущество мне.
В комнате стало тихо, как в склепе. Я слышала собственное дыхание. Серёга медленно поднялся и вырвал лист у неё из рук. Пробежал глазами и швырнул на стол. Я взяла копию. Всё верно. Дата стояла четыре месяца назад. Заверено нотариусом по фамилии Жуков. В графе «наследник» значилась Лариса Петровна Смирнова.
— Это мы ещё посмотрим, — сквозь зубы сказала мать. — Мы в суд пойдём. Вы думаете, можно вот так просто забрать чужое?
Лариса Петровна не ответила. Она подошла к столу, взяла пустую тарелку и вышла на кухню. Я проводила её взглядом. Часы на её руке качнулись и поймали свет от люстры.
На следующий день мы с Серёгой поехали к ней домой. Я позвонила в дверь. Лариса Петровна открыла не сразу, и я уже успела заметить, что из-под двери тянет слабый запах больничного антисептика. Она стояла в дверном проёме в домашнем халате, но с идеально убранными волосами. За её спиной, в глубине квартиры, я увидела книжные полки, забитые папками, и на столе у окна — раскрытую тетрадь.
— Проходите, — сказала она без особого радушия, но и без враждебности.
Мы вошли. Квартира у неё была точно такая же, как у отца, только зеркально отражённая. В гостиной стоял старенький диван, на столе горела настольная лампа. Рядом с лампой лежала та самая тетрадь. Обычная общая тетрадь в клетку, с картонной обложкой зелёного цвета. Когда я подошла ближе, то разглядела надпись, сделанную чёрным маркером прямо на обложке: «Дневник наблюдений. Июль 2022 — Сентябрь 2024».
Два года. Ровно два года.
Лариса Петровна перехватила мой взгляд и резко захлопнула тетрадь. Потом взяла её со стола и убрала в ящик. Сделала она это быстро, но я заметила, как дрогнули её пальцы.
— Вы поговорить пришли или осматриваться? — спросила она.
Серёга стоял в дверях, скрестив руки на груди.
— Поговорить, — сказал он. — Мы хотим понять, с какой стати наш отец отписал вам квартиру и всё, что в ней есть.
— Он не отписывал мне всё, — ответила Лариса Петровна. — Он оставил мне то, что посчитал нужным оставить.
— А часы? — вдруг вырвалось у меня. — Часы он вам тоже оставил?
Она прикоснулась к запястью, будто забыла, что часы всё ещё на ней.
— Часы он отдал мне за месяц до смерти. Сказал — на память.
— На память, — повторил Серёга и усмехнулся. — А ничего, что эти часы носила ещё наша бабушка? Что их дед с войны привёз?
— Я этого не знала, — ответила Лариса Петровна. — Для меня это был просто жест благодарности.
Я смотрела на неё и пыталась понять, врёт она или нет. Получалось плохо. Она стояла ровно, спокойно, но в глазах была какая-то тёмная глубина, как в колодце.
Мы пробыли у неё ещё минут пятнадцать. Серёга задавал вопросы, она отвечала коротко. В основном говорила о том, что отцу требовался постоянный уход, что она меняла ему бельё, готовила еду, возила в больницу, сидела с ним ночами, когда ему было плохо. Я слушала и чувствовала, как внутри растёт глухое раздражение. Не на неё — на себя. Потому что каждое её слово било в одну точку: мы не были рядом. Мы с Серёгой жили в том же городе, но приезжали к отцу раз в месяц, а то и реже. У меня салон, постоянная занятость, клиенты. У Серёги — работа, семья, свои заботы. Мы звонили, конечно. Но не приезжали.
— Почему вы нам не сообщили? — спросила я уже в дверях. — Почему не сказали, что ему так плохо?
— Я звонила вам, Лера, — тихо сказала Лариса Петровна. — Три раза за последний год. Вы не брали трубку. А когда брали, говорили, что перезвоните.
Я вспомнила. Вспомнила пропущенные звонки с незнакомого номера, которые списывала на спам. Вспомнила, как однажды всё-таки ответила, сидя в салоне, и сказала: «Я занята, давайте позже». И не перезвонила.
Мы вышли на лестничную площадку. Дверь за нами закрылась. Серёга молча нажал кнопку лифта.
— Ты веришь ей? — спросил он, когда мы спускались.
— Не знаю, — ответила я. — Но дневник этот…
— Какой дневник?
— Там на столе лежала тетрадь. Она её быстро спрятала.
Серёга посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал.
Дома я открыла ноутбук и вбила в поиск фамилию Ларисы Петровны. Полное имя — Смирнова Лариса Петровна. Возраст — пятьдесят шесть лет. Прописана в том же доме, что и отец, с две тысячи пятого года. До переезда жила в районном центре, работала медсестрой в городской больнице номер три. Я нашла её старую страницу на сайте отзывов о врачах. Люди писали: «чуткая», «руки золотые», «спокойная, как удав». Потом я наткнулась на некролог десятилетней давности. Муж Ларисы Петровны и её дочь погибли в аварии на трассе. Она осталась одна.
Я закрыла ноутбук и долго сидела в тишине. Значит, не просто соседка. Медсестра. Одинокая. Потерявшая семью. Идеальная кандидатура на роль сиделки. Идеальная — для чего? Мысль колючая, неприятная. Я отогнала её.
На следующий день позвонил Серёга.
— Всё, — сказал он в трубку. — Я нашёл адвоката. Будем судиться. Эта тётка не получит ничего.
Я промолчала. На душе было тяжело, но я понимала брата. Мы не могли вот так просто отдать отцовскую квартиру чужому человеку. Даже если этот человек за ним ухаживал. Даже если мы сами виноваты.
Через три дня пришла повестка. Лариса Петровна подала заявление о вступлении в наследство официально. Суд был назначен на двадцать седьмое октября.
А ещё через день случилось то, чего я боялась больше всего.
Серёга подкараулил Ларису Петровну у лифта. Я узнала об этом от матери, которой позвонила соседка с первого этажа. Брат приехал к дому отца, даже не предупредив меня. Он стоял на площадке восьмого этажа, когда Лариса Петровна вышла из квартиры с мусорным ведром. Вечер, темно, лампочка в коридоре опять перегорела.
Я восстановила картину по обрывкам: Серёга схватил её за руку, ту самую, на которой были отцовские часы, и потребовал, чтобы она их сняла. Лариса Петровна попыталась вырваться, поскользнулась на кафельном полу и упала, ударившись виском о батарею. Из лифта в этот момент вышел мужчина. Он вызвал скорую и полицию.
Этим мужчиной оказался нотариус Жуков, тот самый, который заверял завещание отца. Он жил двумя этажами ниже и возвращался домой.
Когда я примчалась к дому, Ларису Петровну уже увозили на скорой. У неё было рассечение на виске, но, к счастью, ничего серьёзного. Серёга стоял на улице, бледный, и курил. При виде меня он отбросил сигарету и развёл руками.
— Я ничего такого не хотел, — сказал он. — Она сама…
— Ты с ума сошёл? — Я схватила его за куртку. — Ты понимаешь, что теперь она может подать на тебя заявление? У неё свидетель есть!
— Какой свидетель?
— Нотариус, который завещание оформлял!
Серёга выругался и сел на бордюр. Я стояла над ним и не знала, что делать.
На следующий день Жуков дал показания. Камера в подъезде, про которую никто не вспомнил, зафиксировала всю сцену. Серёга хватает Ларису Петровну, она падает, он нависает над ней. Картинка мутная, но смысл ясен. Теперь это висело над нами как приговор.
Мать вызвала меня к себе. Мы сидели на кухне, пили чай, и она впервые за долгое время заплакала.
— Он же себя под монастырь подведёт, — сказала она. — Ты можешь с ним поговорить? Он только тебя слушает.
— Он никого не слушает, — ответила я.
Но я всё равно поговорила. Мы встретились с Серёгой в кафе. Он заказал кофе и вертел чашку в руках.
— Я не мог иначе, — сказал он. — Ты не понимаешь. Она ходит в отцовских часах. Ходит и улыбается. А мы должны сидеть и ждать?
— Она за ним два года ухаживала, — тихо сказала я. — Может, и правда заслужила.
— Заслужила? — Серёга поднял глаза. — Ты сама-то в это веришь? Ладно мы с тобой, но мать? Она вообще в другом районе живёт, ей тяжело ездить. Мы все работаем. Это что, повод отписывать квартиру непонятной соседке?
Я не нашлась что ответить. Мы допили кофе молча.
Суд приближался. Я пыталась жить как обычно — салон, клиенты, дом, но мысли всё время возвращались к дневнику, который я видела у Ларисы Петровны на столе. Что там? Почему она так быстро его спрятала?
За два дня до суда я решилась. Позвонила Ларисе Петровне с незнакомого номера, представилась журналисткой из газеты «Вечерний город» и попросила о встрече — якобы для статьи о социальной помощи пожилым людям. Она согласилась, но сказала, что сможет принять меня только на пятнадцать минут. Я приехала, и пока Лариса Петровна ставила чайник на кухне, быстро осмотрелась. Тетрадь лежала на том же месте — в ящике стола. Я открыла ящик, сунула тетрадь в сумку и закрыла его. Руки дрожали. Чай мы так и не попили — я сослалась на срочный звонок и ушла.
Дома я села на кухне и раскрыла дневник.
Первый лист. Размашистый, но аккуратный почерк. Запись от второго июля две тысячи двадцать второго года: «Давление 160 на 90. Голова болит. Лариса сделала укол магнезии. Легче через час. Ночью спал плохо».
Отец писал это сам. Я узнала его руку. Чуть дальше — другие записи. Двадцать пятое августа: «Лёгкие чистые. Лариса отвезла на флюорографию, договорилась без очереди». Десятое ноября: «Забыл выпить таблетки, она пришла в девять вечера и напомнила. Сидела до одиннадцати, пока не уснул». Двадцать третье декабря: «Приезжала Лера, привезла мандарины. Посидела двадцать минут, убежала». Я зажмурилась.
Страницы мелькали дальше. Январь две тысячи двадцать третьего: «Упал в ванной. Лариса услышала, вызвала скорую. Ушиб бедра. Она осталась на три дня, спала на диване в гостиной». Март: «Серёжа звонил, обещал заехать. Не приехал». Июль: «Лариса достала крем от пролежней. У меня началось раздражение от постоянного лежания. Она меняет повязки каждые три часа. Мне стыдно, но она говорит, что это её работа».
Я читала, и каждая строчка как будто царапала меня изнутри. Отец описывал свою жизнь день за днём, и в каждом втором предложении была Лариса. Она измеряла ему давление, вытирала пот, кормила с ложки, когда у него ослабли руки. Она читала ему газеты, включала любимые фильмы, разговаривала с ним по вечерам.
Две тысячи двадцать четвёртый год. Записи становились короче, буквы дрожали. «Силы уходят. Лариса сегодня плакала. Сказала, что не хочет меня терять. Я ответил, что всё равно благодарен ей за всё». Пятнадцатое сентября: «Ходил к нотариусу. Всё оформил. Это моё решение. Дети не приехали опять. Лера открыла салон, Серёжа взял кредит на машину. У них своя жизнь. У меня — Лариса. Я хочу, чтобы она знала, что её забота была не зря».
Я закрыла дневник. Ком подступил к горлу. Последняя запись была сделана за день до смерти: «Сегодня Лера не пришла. Опять. Сказала, что у неё салон. Я хотел попрощаться. Ладно. Может, и к лучшему».
Рядом с этой записью приклеена бумажка — подпись соцработника, датированная тем же днём. Подтверждение, что родственники не навещали больного. Я помнила тот день. Мне действительно звонили. Я действительно сказала, что занята.
В дверь позвонили. Я сунула дневник под диванную подушку и пошла открывать. На пороге стояла Лариса Петровна. Без платка, в том же тёмном пальто. На виске — полоска пластыря.
— Вы взяли тетрадь, — сказала она. — Я знаю, что это вы. Отдайте.
— Я… — начала я.
— Отдайте, — повторила она. — Это не моя тетрадь. Это его.
Я стояла молча. Потом отступила в сторону и пропустила её в прихожую. Лариса Петровна вошла, увидела дневник на диване, взяла его и прижала к груди.
— Вы прочитали? — спросила она.
— Да, — сказала я.
— Тогда вы всё знаете.
Она повернулась и ушла. Я закрыла дверь.
Двадцать седьмого октября мы сидели в зале суда. Серёга в галстуке, который ему завязала жена. Мать с красными от недосыпа глазами. Я в строгой юбке, которую не надевала три года. Лариса Петровна — с другой стороны, одна. Она выглядела уставшей, но держалась прямо. Рядом с ней сидел нотариус Жуков.
Судья — женщина лет пятидесяти, с седым пучком на затылке — зачитала суть дела. Наш адвокат встал и начал говорить. Он упирал на то, что отец был в тяжёлом состоянии, мог находиться под влиянием, что завещание составлено с нарушениями. Он ссылался на статью 1130 Гражданского кодекса, говорил об отмене завещания, о недобросовестности наследника. Лариса Петровна слушала молча. Потом встал её представитель — пожилой юрист в мятом пиджаке.
— Ваша честь, — сказал он, — у нас есть документ, который всё объясняет.
Он передал судье дневник. Тот самый. Судья раскрыла его и начала читать. В зале повисла тишина. Я слышала, как скрипит ручка секретаря. Мать сжала мою руку.
— Это не доказательство, — подал голос наш адвокат, но судья подняла руку.
— Я читаю, — сказала она.
Она читала долго. Листала страницы, хмурилась, иногда поднимала глаза на нас. Я сидела как на иголках. Серёга ёрзал на стуле. Лариса Петровна смотрела в окно.
Когда судья дочитала, она отложила дневник и попросила вызвать свидетеля.
В зал вошла женщина в сером платке. Она представилась сотрудницей Пенсионного фонда, Светланой Викторовной, и рассказала, что трижды выезжала к отцу в последний год для оценки условий проживания. Каждый раз его сопровождала Лариса Петровна. Родственников она не видела ни разу.
— Однажды я столкнулась с дочерью в подъезде, — сказала она, и я узнала себя. — Она спешила, сказала: «Нет времени». Больше я её не встречала.
Меня обожгло. Я опустила глаза.
После этого Серёга не выдержал. Он вскочил.
— Да вы что, не понимаете?! — крикнул он. — Она ему голову заморочила! Два года она его обрабатывала! Это всё спланировано! Она специально никого не пускала!
— Сядьте, — резко сказала судья. — Иначе я удалю вас из зала.
Серёгу дёрнул за рукав наш адвокат, и брат сел, тяжело дыша. Лариса Петровна даже не повернулась в его сторону.
Дальше слово взял Жуков. Он подтвердил, что отец пришёл к нему сам, в ясном уме и твёрдой памяти. Что он долго объяснял, почему хочет оставить всё Ларисе Петровне. Что никакого давления не было.
— Он сказал мне фразу, которую я запомнил, — добавил Жуков. — Он сказал: «Мои дети уже получили всё, что я мог им дать. А эта женщина получила то, что им было не нужно. Мою жизнь».
Я закрыла лицо рукой.
Казалось, что всё кончено. Дневник, свидетель, нотариус — всё говорило против нас. Но настоящая гроза была ещё впереди.
К концу заседания, когда судья объявила перерыв, я заметила, что к Ларисе Петровне подошёл её юрист и протянул какую-то папку. Она раскрыла её, из папки выпали несколько листов. Я сидела близко и увидела, что это платёжные квитанции. Много квитанций, подшитых одна к другой.
Когда заседание возобновилось, юрист Ларисы Петровны попросил слова и передал судье эту папку.
— Ваша честь, — сказал он, — позвольте представить выписки по квартплате за последние два года. Квартира, в которой проживала моя доверительница, оплачена полностью и заранее. Платёж внёс Николай Степанович Громов за три дня до своей кончины.
Я вздрогнула. Отец оплатил ей квартиру? Моя мать ахнула. Серёга вцепился в край стола.
— Это ещё не всё, — продолжил юрист. — Мы запросили справку из хосписа, где в тот день находилась мать Ларисы Петровны. Она умирала от онкологического заболевания. Лариса Петровна была с ней с утра и до самого вечера. У неё есть алиби. Она физически не могла находиться рядом с Николаем Степановичем в момент переводов и оплат.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мы думали, что дневник — главная бомба. Но нет. Отец сам, за три дня до смерти, нашёл силы и оплатил ей жильё на два года вперёд. Потому что знал, что после его смерти мы вышвырнем её в два счёта. А она в это время сидела в хосписе у собственной умирающей матери.
Судья перелистывала бумаги. Лицо у неё было каменное.
— Есть ли у истцов что добавить? — спросила она, глядя на нас.
Наш адвокат покачал головой. Серёга молчал. Мать вытирала слёзы. Я не могла произнести ни слова.
Суд объявили закрытым для вынесения решения. Мы вышли в коридор. Лариса Петровна стояла у окна и смотрела на улицу. Я подошла к ней.
— Вы могли бы просто прийти к нам, — сказала я. — Объяснить всё. Без этого всего… без суда.
— Вы бы меня не услышали, — ответила она, не оборачиваясь. — Я пыталась. Помните, полгода назад я звонила вам? Вы сказали, что заняты.
Я замолчала.
Через три дня нам пришло уведомление о решении суда. Но вместе с ним пришла другая бумага. Секретарь суда передала нашему адвокату документ, подписанный Ларисой Петровной Смирновой за месяц до начала процесса.
Это было заявление, заверенное всё тем же Жуковым. В нём она отказывалась от квартиры и прочего имущества в пользу детей Николая Степановича — Сергея и Валерии. Себе она оставляла лишь право проживания в квартире сроком на два года. Ровно столько, сколько оплатил ей отец.
— Почему она не подала это раньше? — спросила я адвоката.
— Потому что не хотела огласки, — ответил он. — Она знала, что если начнётся суд, все эти подробности про вашего отца и про вас вылезут наружу. Она пыталась вас уберечь.
Я стояла на лестнице у здания суда. Солнце било в окно, на ступеньках лежали жёлтые листья. Лариса Петровна вышла следом за мной. Мы остановились друг напротив друга.
— Он просил меня об одном, — сказала она. — Чтобы я не дала вам разрушить себя виной. Он знал, что вы будете мучиться. Он этого не хотел.
Я ничего не ответила. Тогда она сняла с запястья часы и протянула мне.
— Он хотел подарить их вам на свадьбу. Но свадьбы не было. Часы должны быть у вас.
Я взяла их. Тёплый металл, трещинка на ремешке. Мои пальцы дрожали.
— Спасибо, — прошептала я и не узнала собственный голос.
Она кивнула и пошла вниз по лестнице, не оглядываясь. Я осталась стоять на ступеньках, сжимая отцовские часы.
На ладони остался едва заметный след от циферблата. Я смотрела, как Лариса Петровна уходит, и думала о том, что отец получил перед смертью заботу и покой. А мы получили правду. Страшную правду, от которой не спрятаться.
Через месяц мы с Серёгой приехали в отцовскую квартиру. Лариса Петровна жила там же, как и было оговорено. Мы поднялись на восьмой этаж. Брат нёс пакет с продуктами, я — коробку чая. Дверь открылась. Лариса Петровна стояла на пороге в том же домашнем халате и молча смотрела на нас.
— Мы не надолго, — сказала я. — Просто привезли кое-что.
Она посторонилась, и мы вошли. В квартире пахло лекарствами и свежей выпечкой. На столе лежал раскрытый альбом с фотографиями отца. Я подошла и увидела его лицо — спокойное, почти счастливое. Рядом стояла Лариса.
— Хотите чаю? — спросила она.
— Хотим, — неожиданно для себя ответил Серёга.
Мы сели за стол втроём. За окном темнело, падал первый снег. Лариса Петровна разлила чай и поставила перед нами вазочку с вареньем. Мы молчали. Но в этом молчании не было вражды. Только тишина и позднее, слишком позднее понимание того, что на самом деле ценно.
Я поднесла чашку к губам и почувствовала на запястье тяжесть отцовских часов.