Не родись красивой 220
Полина тем временем командовала парадом. Двигала чугуны в печи, вытаскивала угощения и припасы, распоряжалась, смеялась, окликала то мать, то Лёльку, то отца. Во всей этой суете она была счастлива почти так же, как Евдокия, только по-молодому шумно, без удержу.
А изба дышала, гудела, жила, словно наконец дождалась того дня, ради которого так долго пустовала и тосковала.
За стол сели большой семьёй. И в эту минуту Евдокии казалось, что сердце её уже не вмещает того счастья, которое свалилось на неё разом. Глаза всё время были мокрыми. Она то улыбалась, то вдруг начинала часто моргать, будто слёзы сами собой подступали от одной только мысли, что все они сейчас здесь — рядом, под одной крышей, за одним столом.
Она уже знала наперёд, чувствовала всем своим материнским существом, что то, что она сейчас переживает, и есть самые счастливые минуты её жизни. Потом опять будет пустота. Опять тишина в избе. И в этой тишине будут слышны тяжёлые вздохи Фрола. Его душа тоже болела за детей, только он о том не говорил. Не умел, не любил разбрасываться словами. Но Евдокия и без слов знала, о чём он думает, когда сидит молча, и откуда берутся эти его тяжёлые, протяжные вздохи.
А сейчас и он был радостный.
Особенно тогда, когда Петя то и дело забирался к нему на колени. Фрол, сначала державшийся с привычной мужицкой сдержанностью, постепенно совсем растаял от этой детской доверчивости. Мальчик тянулся к нему просто, без всякой робости, и Фрол оттаивал на глазах. Казалось, вся его душа вдруг распахнулась настежь, и оттуда полился один только свет — тихая любовь, поддержка, ласка, которую он, может быть, и сам не привык в себе замечать.
**
Угощение получилось богатым.
К тому, что приготовила Евдокия, прибавилось то, что привезли дети. От этого стол и вправду казался праздничным, полным, щедрым. И Евдокия, глядя на всё это, чувствовала особую радость ещё и оттого, что не с пустыми руками приехали. Привезли. Подумали. Позаботились. А часть припасов ещё и спустили в погреб — чтобы осталось родителям.
И от этой предусмотрительности, от этой взрослой, сыновней заботы у неё в груди опять всё мягко сжималось. Потому что как ни далеко разошлись дети по своим дорогам, как ни редко теперь сходились все вместе, а всё же не забывали. Помнили. И это было для Евдокии не меньшим счастьем, чем сама эта полная, шумная, родная суета.
Евдокия интересовалась, на сколько времени Коля с Олей приехали в деревню. В голосе её слышалось то напряжённое материнское ожидание, которое выдавало её напряжение.
У Коли не поворачивался язык сказать правду. Не мог он прямо сейчас, в этот полный света и тепла, вечер, сразу озвучить то тяжёлое слово, после которого у матери опять опустятся руки, а в глазах станет пусто.
— Мамань, давай завтра поговорим на эту тему, — сказал Николай.
— Что же завтра-то, сынок? — с искренней растерянностью проговорила Евдокия. — Ты дай мне хоть надежду.
Эти слова она сказала так просто и так больно, что у Николая внутри всё сжалось. Он отвёл глаза, будто не мог вынести этого материнского взгляда, в котором уже заранее жила и просьба, и страх, и желание удержать детей возле себя.
Но Евдокия не унималась. Ещё несколько раз за вечер она осторожно возвращалась к этому вопросу. Говорила, что хорошо бы им перебраться поближе. Не в деревню — так хотя бы в город. Лишь бы рядом. Лишь бы почаще видеться. Лишь бы на глазах. В её словах не было упрёка, только материнская тоска, которая всё никак не могла смириться с тем, что сыновья выросли, разошлись по своим дорогам и теперь живут самостоятельной жизнью.
Но на все эти разговоры она не получала ни ясного ответа, ни отклика. Стоило только ей снова коснуться этой темы, как сразу находился какой-нибудь иной предмет для разговора, и беседа незаметно, но настойчиво оттекала в другое русло. То кто-нибудь спрашивал про дорогу, то про работу, то Петя вмешивался своим детским голосом, то Лёля подхватывала про что-то хозяйское. Евдокия чувствовала: её не обрывают, не грубят, но и не пускают туда, куда она так хочет пробиться сердцем.
От этого на душе у неё становилось тревожно.
А тут еще Полька, когда речь зашла о её жизни, неожиданно выдала.
— А я дальше учиться хочу, — проговорила она.
Сказала это не робко, а с той внутренней решимостью, которая уже давно зрела в ней и теперь вырвалась наружу. За столом сразу стало чуть тише. Эти слова легли в самую середину общего разговора и будто сразу обозначили новую, ещё непривычную для дома Мироновых правду.
— Как же дальше-то? — Евдокия не выдержала.
На глаза её опять навернулись слёзы. И в голосе зазвучало не осуждение даже, а живая, почти беспомощная материнская боль.
— Что ж вы нас с отцом вдвоём здесь оставите? Совсем мы будем брошенные. Как же так?
В этих словах было всё, что давно копилось в ней. И страх остаться в пустой избе. И тоска по детям, которых жизнь один за другим уводит всё дальше. И то старое, крестьянское чувство, для которого семья — это когда все рядом, все на глазах, все под одной крышей или хотя бы неподалёку.
Но Кондрат, будто нарочно не подхватывая материнского надрыва, посмотрел на сестру серьёзно, внимательно, и спросил:
— А куда хочешь?
— В восьмой хочу, — ответила она. — А может, и дальше.
Сказала — и сама будто выпрямилась от этих слов. В них уже звучала не одна мечта, а намерение. И Кондрат это сразу уловил.
— А где здесь девятый поблизости? — поинтересовалась Лёля.
Она спросила спокойно, деловито, как человек, для которого продолжение учёбы — не прихоть и не дерзость, а дело серьёзное, естественное.
Полина повернулась к ней с живой благодарностью во взгляде.
— Да в том-то и дело, что во всех деревнях только семь классов, а мне надо и в восьмой, и в девятый.
Сказала она это с той горечью, какую испытывает человек, когда цель уже видна, уже названа вслух, а дорога к ней всё ещё упирается в невозможность. И в эту минуту всем за столом стало ясно: речь идёт уже не о девичьей выдумке, не о прихоти, а о чём-то настоящем, глубоком, что Полинка в себе выносила и от чего уже не хотела отступать.
— Ну, тогда тебе надо приезжать к нам, — быстро сделала вывод Лёля и посмотрела на Кондрата.
Сказала она это просто, почти сразу, как человек, для которого мысль о продолжении учёбы была естественной и потому решение виделось ясным. Но вслед за её словами за столом будто что-то дрогнуло. Кондрат перевёл взгляд на Евдокию.
— Мамань, ну ты же сама знаешь, что Полинка не будет около тебя вечно. Выросла девка, учиться хочет. Отчего же ей не учиться?
Говорил он ровно, без нажима, но твёрдо. И именно эта спокойная твёрдость ещё сильнее задела Евдокию.
— Так уж учёная, — отмахнулась она. — Семь классов окончила. Что ей это учение? Может, поговоришь с председателем? Устроишь её в контору? Или ещё куда? Вон на ферму молоко записывать. Пускай дома маленько побудет, пока замуж не вышла.
В её словах слышалось всё сразу: и старая крестьянская правда, и страх потерять дочь, и желание хоть как-то удержать привычный порядок жизни.
Продолжение.