Тамара Игнатьевна стояла у кассы «Пятёрочки» с батоном «Нарезной» и пересчитывала мелочь. Сорок восемь рублей. На электронном табло позади мигала акция: «Хлеб вчерашний — 19.90». Она уже взяла этот «вчерашний», уже сунула в корзинку — и в последний момент поменяла. Внук просил бутерброд с маслом, а на чёрством хлебе масло не мажется, рвёт мякиш.
— Бабушка, давайте быстрее, очередь.
Кассирша. Молоденькая, накрашенная как на свадьбу. Тамара Игнатьевна сунула пятидесятку, забрала сдачу — два рубля — и пошла. Сетка с продуктами била по ноге.
До дома пятнадцать минут. Северо-Запад, девятиэтажка, четвёртый этаж без лифта. Раньше она поднималась легко, а теперь на третьем останавливается, дышит. Шестьдесят два года — это, оказывается, уже что-то значит, хоть по телевизору и говорят, что нынче в шестьдесят только жить начинаешь.
Дверь открыла Вика. В халате, с телефоном в руке.
— Что так долго? Тёма уже два раза спрашивал.
— Очередь была.
— Ну давайте, разбирайте. Я на маникюр, вернусь к семи. Покормите его в час, только не макаронами, я вчера говорила.
Тамара Игнатьевна кивнула. Прошла на кухню, выложила пакет на стол. Вика появилась следом, встала в дверях, скрестила руки.
— Это что?
— Где?
— Хлеб. Это что за хлеб?
— Батон, Викочка. Тёме на бутерброды.
Вика взяла батон. Прочитала ценник, наклеенный сверху. И побледнела. Не сразу — сначала просто застыла лицом, потом губы стали тонкие, белые.
— Сорок восемь рублей.
— Да.
— Тамара Игнатьевна. У меня внизу в списке что написано?
Список лежал на холодильнике, под магнитом «Турция, Анталия 2019». Тамара Игнатьевна знала его наизусть. Молоко 2,5% по акции, гречка только если жёлтый ценник, хлеб вчерашний из «Магнита» возле дома, яйца С1, не С0, перец только болгарский тепличный, не красный — красный дороже на восемнадцать рублей.
— Вчерашний хлеб написано.
— Вот. А вы что купили?
— Тёме на бутерброды. Вчерашний рвётся.
— Тёме, — Вика положила батон на стол. — Тёме четыре года. Он этот хлеб три дня жевать будет. А вы каждый день берёте по пятьдесят рублей. В неделю триста пятьдесят. В месяц полторы тысячи. На хлебе. Тысячу в день ты готова просить?!
— Я не просила.
— Вы взяли из общего бюджета. Это и есть просить.
Тамара Игнатьевна молчала. На плите стояла кастрюлька с водой, ждала пельменей — она с утра наварила, заморозила, теперь Тёме на обед. Своих, ручных. Купить готовые в «Ашане» — двести шестьдесят рублей пачка, она посчитала. Свои — сорок рублей за килограмм, если фарш брать по акции в четверг.
— Вика, я завтра вчерашний возьму.
— Завтра возьмёте, а сегодняшний куда? Ещё и масла на него намажете грамм на двадцать. Вы знаете, сколько стоит сливочное масло «Простоквашино»?
— Двести двадцать.
— Двести сорок шесть. С первого числа подняли.
***
Вечером пришёл Серёжа. Сын. Разделся в коридоре, прошёл на кухню, открыл холодильник, постоял.
— А поесть что?
— Котлеты тебе разогреть? И гречка.
— Давай.
Сел. Тамара Игнатьевна поставила перед ним тарелку, села напротив. Тёма уже спал. Вика была в спальне — слышно было, как тренькают уведомления.
— Серёж.
— М?
— Вика сегодня из-за хлеба расстроилась. Я батон купила, не вчерашний.
Серёжа жевал. Не поднимал глаз.
— Мам, ну ты её знаешь. Она экономная.
— Я понимаю. Но Тёма же ребёнок. Ему свежий нужен.
— Мам, давай без конфликтов. Я устал. У меня на работе и так. Договоритесь как-нибудь.
— Серёж, я ведь не в гости приехала. Я квартиру свою заперла, в Травниках. Всё бросила. Тёму тебе нянчить.
— И спасибо тебе. Правда. Но и Вике непросто. Она же работает.
Тамара Игнатьевна кивнула. Пошла мыть посуду. Кран был тугой, она его всегда боялась — крутанёшь, и вода хлынет, забрызгает, потом Вика будет ругаться, что плитка в разводах.
Серёжа доел, ушёл в спальню. Через стенку слышалось:
— Сергей, я серьёзно. Если она будет так тратить, я не выдержу. У нас ипотека, очередь в сад платный, машина в кредите. Ты понимаешь?
— Вик, ну она мать. Что я ей скажу.
— Скажи, что мы не благотворительный фонд.
Тамара Игнатьевна сидела на кухне и смотрела на батон. Тот самый, за сорок восемь. Половина уже была отрезана — Тёме на ужин бутерброд сделали. Вторая половина лежала на доске, белая, мягкая, пахнущая.
***
Утром она достала из сумки тетрадь. Толстую, в клетку, ещё в Травниках купленную, на восемь рублей. Открыла на чистой странице. Сверху написала: «Март».
Дата. Что куплено. На кого. Сколько.
Она и до этого записывала — для себя, по привычке. Полжизни в почтовом отделении проработала, цифры — вторая натура. Но теперь решила: писать всё. Каждый чек.
В первый день вышло так. Молоко — 78 рублей, на всех. Хлеб вчерашний — 19.90, на всех. Гречка — 89, на всех. Яйца — 119, на всех. Масло — 246, на всех. Сосиски Тёме — 168. Чай «Гринфилд» — Вика просила пачку, 142 рубля. Колбаса докторская — Серёже на работу с собой, 245.
Себе — ничего.
Она ела то, что Тёма не доедал. Кашу. Котлету половинку. Хлеба кусочек. Чай пила без сахара, потому что сахар Вика учитывала отдельно, по граммам, для пирогов. Кофе не пила — кофе в этом доме был только Викин, в зёрнах, в красивой пачке, по тысяче двести за двести пятьдесят грамм.
В среду вечером Вика пришла с работы:
— Девочки в офисе скинулись на торт. День рождения у Лены. С меня пятьсот.
Тамара Игнатьевна записала: «Торт в офис — 500».
В пятницу:
— Я сегодня не успела пообедать, забежала в кофейню. Сэндвич и капучино. Шестьсот двадцать.
«Обед — 620».
В субботу Вика делала маникюр. Две тысячи. Серёжа спросил: «Опять?» Вика ответила: «Это раз в три недели, не начинай».
«Маникюр — 2000».
Тамара Игнатьевна писала. Аккуратно, шариковой ручкой, без помарок. Заполнила одну страницу. Начала вторую.
***
Тёма заболел в среду на второй неделе. Температура, сопли, кашель. Вика с утра убежала на работу, сказала — у неё совещание, никак.
— Мама, вы же справитесь? Вызовите врача из поликлиники, я не могу.
Тамара Игнатьевна вызвала. Врач пришла к четырём, выписала рецепт. «Мирамистин», «Нурофен», капли в нос, ингаляции с физраствором.
Аптека через дорогу. Тамара Игнатьевна пошла, оставив Тёму с мультиками. Набила корзину: «Нурофен» сироп — 295 рублей. «Мирамистин» — 380. Капли «Назол Бэби» — 240. Физраствор — 95. Итого тысяча с небольшим.
Достала свою пенсию. Пятнадцать тысяч четыреста — она знала наизусть. Заплатила. Чек убрала в карман.
Вечером пришла Вика. Усталая, злая.
— Сколько вышло?
— Тысяча десять.
— Чек дайте.
Тамара Игнатьевна отдала. Вика посмотрела.
— Зачем «Мирамистин»? Можно было физраствором горло.
— Врач выписала.
— Врачи всегда выписывают подороже. Я почитаю в интернете, может, верну.
— Викочка, ребёнок болеет.
— Вот именно. Поэтому каждая копейка нужна.
Серёжа пришёл поздно. Тёма уже спал, дышал тяжело. Серёжа постоял над кроваткой, потом пошёл ужинать. Тамара Игнатьевна сидела на кухне с тетрадью.
— Серёж.
— М?
— Я тут записала. За эти две недели.
— Что записала?
— Всё. На что мы тратимся.
Серёжа поднял глаза. Положил вилку.
— Мам, ты что, считаешь нас?
— Нет. Я считаю себя. Чтобы знать, сколько на меня уходит.
— И сколько?
Тамара Игнатьевна перевернула страницу. Показала.
— На моё питание — сорок два рубля в день. Я ем то, что от Тёмы остаётся, плюс каша утром, плюс хлеб с чаем. На лекарства — Тёмины, не мои. Себе я ничего не покупала.
— Ну и хорошо. Что ты хочешь сказать?
— Дальше посмотри.
Серёжа взял тетрадь. Полистал. На странице с заголовком «Виктория» было написано:
Кофе утром — 220
Сэндвич и капучино — 620
Торт коллегам — 500
Маникюр — 2000
Доставка суши в офис — 740
Кофе с подругой — 320
Шоколадка из автомата — 90
Маска тканевая «для лица» с маркетплейса — 350
Такси домой (раз) — 380
Серёжа читал. Долго. Тамара Игнатьевна молчала.
— Мам, ну она работает. Она зарабатывает.
— Я не про это.
— А про что?
— Про то, что на меня — сорок два. А на её перекусы и кофе на работе — четыреста с лишним в день. В среднем. Я посчитала.
Серёжа отложил тетрадь.
— Мам, не лезь.
— Я не лезу. Я просто записала.
— Ну вот и убери.
Из спальни вышла Вика. В пижаме. Услышала.
— Что убери? Что у вас тут?
— Ничего, — сказал Серёжа.
— Тамара Игнатьевна, что вы там пишете?
— Расходы.
— Покажите.
Тамара Игнатьевна протянула тетрадь. Вика взяла. Открыла.
Читала молча. Долго. Лицо стало белое.
— Вы что, следите за мной?
— Я записываю то, что вы сами говорите. Вслух.
— Это мои деньги.
— Это ваша зарплата, Викочка. Я знаю. Я не претендую. Я просто вижу разницу.
— Какую разницу?!
— Между сорока двумя и четырьмястами.
Вика швырнула тетрадь на стол.
— Сергей, ты слышишь это? Твоя мать меня в чём-то обвиняет.
— Я никого не обвиняю.
— Вы обвиняете! Вы говорите, что я — что? Что я плохо ем? Что я трачу на себя? Я работаю по двенадцать часов! Я в обед не успеваю нормально поесть, я хватаю что есть!
— Викочка, я не против. Тратьте. Я только не понимаю, почему батон за сорок восемь — это «тысячу в день», а ваш сэндвич за шестьсот двадцать — это нормально.
В кухне стало тихо. Тёма закашлял в комнате — глубоко, лающе. Никто не пошёл.
Вика посмотрела на Серёжу.
— Скажи ей.
Серёжа молчал.
— Сергей. Скажи. Своей. Матери.
Серёжа поднял глаза. На мать.
— Мам, ну зачем ты так. Мы же просили — без конфликтов.
***
Ночью Тамара Игнатьевна не спала. Лежала на раскладушке в Тёминой комнате — спала здесь с самого приезда, потому что вторая комната была кабинетом Вики, там стояли её цветы и стол с компьютером.
Тёма дышал ртом. Сипел. Иногда вскрикивал во сне. Она вставала, поправляла одеяло, давала водички из поильника.
Думала про Травники. Про то, что сейчас там март, снег ещё лежит, но уже подтаял, и крыша у бани, наверное, протекает — она перед отъездом не успела залатать. Соседка Валя, конечно, не полезет. Валя за домом смотрит в смысле «глянуть, цела ли дверь». Внутрь не заходит.
Думала, что в Травниках у неё своя пенсия, свой огород, свой холодильник. Никто не считает, сколько она съела масла и какой хлеб взяла.
Думала, что Тёму жалко. Тёма к ней привык. Бабушка-Тома, говорит. Спит крепче, когда она в комнате.
Думала, что Серёжа сегодня не сказал ни слова в её защиту. Ни одного.
Под утро задремала.
***
Прошло три дня. Тёма выздоравливал. Вика с Тамарой Игнатьевной не разговаривали — то есть говорили, конечно, о бытовом, «передайте соль», «заберите Тёму из садика», но в глаза не смотрели.
В пятницу вечером Вика пришла домой раньше обычного. С пакетом из «Перекрёстка». Стала разбирать. Тамара Игнатьевна сидела на кухне, чистила картошку.
— Я тут подумала, — сказала Вика, не оборачиваясь. — Может быть, нам стоит обсудить ваш режим.
— Какой режим?
— Ну, вы… вы ведь много времени с Тёмой. Вы устаёте. Может быть, вам стоит съездить в Травники, отдохнуть. Дней на десять. А мы наймём няню на это время.
Тамара Игнатьевна положила картошку.
— Няню.
— Да. Я нашла. Через знакомых. Четыреста рублей в час, очень хорошая женщина.
— Четыреста в час.
— Да.
— А я сколько в час, Викочка? Я с Тёмой с семи утра до семи вечера. Двенадцать часов. Сколько это получается, если по четыреста?
— Тамара Игнатьевна, вы же не…
— Четыре тысячи восемьсот в день. В месяц — больше ста сорока тысяч. А я ем на сорок два рубля.
Вика молчала.
— Я приехала помочь. Я не просила денег. Но я не думала, что мне будут считать хлеб.
— Никто вам не считает…
В этот момент в дверях появился Серёжа. Только пришёл с работы, в куртке ещё. Услышал последнюю фразу.
— Что у вас?
Тамара Игнатьевна посмотрела на сына.
Потом встала. Вытерла руки полотенцем — то самое, вафельное, с курочкой, которое она привезла из Травников, потому что в этом доме все полотенца были махровые и слишком пушистые.
— Серёжа. Я вот что скажу. Если я такая дорогая — я лучше вернусь в свою деревенскую избу.
— Мам.
— Подожди. Я доскажу. Я тут уже два месяца. Я не считала, сколько работаю. Я Тёму люблю, мне в радость. Но Викочка считает каждую копейку, что я съела. И ты, Серёжа, молчишь. А молчишь — значит, согласен.
— Мам, ну ты опять…
— Я не опять. Я в первый раз. Викочка, спасибо за гостеприимство. Я завтра уеду.
Вика сделала шаг.
— Тамара Игнатьевна, давайте без эмоций. Я не имела в виду…
— Вы имели. Вы давно имели в виду. Просто сегодня нашли повод, чтобы я сама захотела уехать. Чтобы вам не пришлось говорить.
Серёжа стоял в куртке. Не снимал.
— Мам, ну куда ты поедешь. У нас Тёма.
— У вас няня. Четыреста в час. Очень хорошая женщина.
Она ушла в Тёмину комнату. Достала из-под кровати свою сумку — клетчатую, на колёсиках, с которой приехала. Стала складывать. Халат. Тапочки. Кофту. Вторую кофту. Тетрадь.
Тёма проснулся.
— Бабушка-Тома. Ты куда?
— Домой, малыш. К себе.
— А я?
— А ты с мамой и папой. Я к тебе летом приеду. На дачу к нам поедешь, грибы будем собирать. Помнишь, я тебе рассказывала, какие у нас лисички?
Тёма заплакал. Тихо, без крика — просто слёзы покатились. Тамара Игнатьевна села к нему на кровать, обняла.
— Тёмочка, ты не бойся. Бабушка тебя любит. Бабушка тебе будет звонить. И посылочки отправлять. С яблоками.
— Не хочу посылочки. Хочу тебя.
В дверях стоял Серёжа. Смотрел.
***
Утром в семь Тамара Игнатьевна вышла из квартиры. Сумка, пуховик, платок. В руке — телефон, проверила, во сколько маршрутка на Травники с автовокзала. В девять пятнадцать.
Серёжа пошёл провожать. Молча, в куртке поверх домашней футболки. Спустились на четвёртый, на третий, на второй. На первом он сказал:
— Мам.
— Что, сынок.
— Может, не надо?
— Надо, Серёжа.
— Вика погорячилась. Она работает много, устаёт.
— Я знаю.
— Она извинится.
— Не нужно. Я не за извинением приехала.
Вышли во двор. Серый март, лужи, машины с грязью по пороги. Серёжа поднял руку — поймать такси. Тамара Игнатьевна остановила.
— Я на маршрутке. Тут до автобуса пять минут.
— Мам, давай я довезу.
— Не надо. Тёма проснётся, испугается.
Стояли. Молчали. Серёжа достал из кармана пять тысяч одной бумажкой.
— Вот. На дорогу.
— У меня есть.
— Возьми. Пожалуйста.
Тамара Игнатьевна взяла. Сунула в карман пуховика. Не глядя.
— Серёжа. Я тебе одно скажу. Тёма у вас хороший. Не дайте Викочке его на сорок два рубля посадить. Дети растут — им мясо надо, фрукты, рыбу. На вчерашнем хлебе характер плохой вырастает. Я в почте сорок лет, я людей насмотрелась — кто как считает, тот так и живёт.
— Хорошо, мам.
— И не молчи больше. Когда мать обижают — не молчи. Я тебя не для того растила.
Серёжа кивнул. Глаза у него были мокрые.
— Пошла я.
— Пошла.
Она повернулась и пошла. Сумка на колёсиках стучала по плитке во дворе — тук-тук, тук-тук. Серёжа стоял, смотрел вслед. Потом достал телефон, посмотрел в него, убрал. Ничего не написал. Никому.
Тамара Игнатьевна дошла до арки. Обернулась. Помахала. Серёжа помахал в ответ.
Она вышла на улицу. Маршрутка номер шестьдесят четыре подходила к остановке. Она ускорилась, побежала тяжело, по-старушечьи, сумка била по асфальту. Водитель увидел, открыл дверь, подождал.
Тамара Игнатьевна влезла. Заплатила тридцать пять рублей. Села у окна. Поставила сумку на колени. Положила сверху руки.
Маршрутка тронулась.