Лидия Ивановна вышла из автобуса в половине восьмого. Роса ещё не просохла. Дорожка к садовому товариществу «Ромашка» была скользкой от влаги.
Три сумки. Одна с едой, вторая с инструментами, третья — с рассадой помидоров, которую она тащила от самой Рязани, стараясь держать вертикально.
— Женщина, вам помочь?
Мужик в дождевике, лет пятидесяти, с ведром. Она помотала головой.
— Спасибо, я сама.
Сама. Это у неё давно.
Дача досталась им с Костей в девяносто четвёртом — от его родителей, пять соток в «Ромашке», двадцать километров от Рязани по Московскому шоссе. Тридцать лет она сажала тут огурцы, малину, смородину. Тридцать лет каждую пятницу вечером собирала сумки, каждое воскресенье вечером паковала банки с вареньем в старую клетчатую сумку.
Муж умер в ноябре позапрошлого года.
А в феврале позвонила Клавдия.
Лидия отперла калитку, поставила сумки на крыльцо и огляделась.
Черёмуха уже отцвела. Под яблонями лежали мелкие подсохшие лепестки — почти невидимые в траве. Теплица за домиком стояла приоткрытой, сбоку плёнку снова вырвало ветром.
— Ну вот, опять, — сказала она вслух.
Говорить вслух — это у неё с осени. Потому что стало некому отвечать.
Она вошла в дом, поставила чайник, достала хлеб и плавленый сыр. Пока закипала вода, прошлась по комнате — шесть метров, с окном во двор.
Стол, два стула, тумбочка с репродукцией «Незнакомки». Костя говорил: зачем тебе эта барыня, повесь что-нибудь весёлое. Она не вешала ничего весёлого.
За окном сосед Геннадий тащил шланг от колодца. Помахал рукой. Лидия помахала в ответ.
— Вот и пообщались, — сказала она чайнику.
Клавдия позвонила в первый раз в феврале — через три месяца после похорон.
— Лида, ты понимаешь, мне деньги нужны. Я не могу ждать. У меня зубы платные, операция в апреле, Витька без работы...
— Клава, дача не продаётся.
— Так я свою долю хочу продать, не твою! Я юриста спросила — имею право.
Лидия тогда положила трубку и долго сидела на кухне в рязанской квартире на Советской. Потом достала записку Кости из ящика — он оставил её перед тем как лечь в больницу.
Там не было про дачу. Там было только: «Лида, тёплые носки под матрацем, не забудь».
Она не забыла.
Теплицу она латала два часа.
Надо было ещё в прошлый раз, да откладывала. Привязала плёнку бечёвкой, прижала досками — не красиво, зато держит. Пересадила помидоры из стаканчиков в грядку, полила.
Потом взяла тяпку.
Она шла вдоль гряды — тяпка уходила в мягкую землю с тихим хрустом, приятно. И думала о том, о чём старалась не думать.
О деньгах.
Двести восемьдесят тысяч. Столько Клавдия хотела за свою половину доли. «Рыночная цена, Лида, не я придумала».
Лидия знала, что не придумала. Сама в сети смотрела — да, вот так и стоят пять соток в «Ромашке» нынче.
Где взять двести восемьдесят тысяч пенсионерке с двадцатью двумя тысячами в месяц — она не знала.
Кредит? В шестьдесят один год? На пять лет?
Дочь сказала: мама, это безумие, продай свою половину тоже, купи дачу поближе, поменьше. Лидия послушала, промолчала. Она умела молчать.
Только мысли не умели.
В обед она сварила яйца, нарезала помидор — свой, прошлогодний, засоленный. Достала из сумки кусок пирога — пекла с утра, до автобуса. Яблочный.
Костя всегда говорил: у тебя пирог, как у мамы. Это была высшая похвала.
Сидела на крыльце, жевала, смотрела на яблони.
Три яблони у них было. Антоновка, белый налив и ещё одна — он сам не знал какая, просто «жёлтая».
Ту «жёлтую» они посадили в двухтысячном. Костя рыл яму, а Лидия держала саженец.
Потом она держала его за рукав, а он смеялся: да куда я денусь, стой нормально.
Никуда не делся — двадцать три года.
А потом делся.
Клавдия звонила в марте. Потом в апреле. Разговор всегда был одинаковый: деньги нужны, покупатель есть, долго ждать не могу.
Лидия всегда говорила: подожди, я думаю.
Думала.
Ночью, когда не спалось. Утром, в автобусе сюда. Здесь, с тяпкой в руках.
Вариантов было немного. Попросить у дочери — дочь сама с ипотекой.
Продать что-то из квартиры — нечего было. Или — отпустить.
Новый покупатель придёт. Поставит на своей половине баню или беседку. Или ничего не поставит и продаст дальше. Половина дачи без договорённости с соседом — это не дача, это головная боль.
Лидия это понимала.
Отпускать не хотела.
В полтретьего она прополола морковь. Починила петлю на калитке — та скрипела с зимы. Налила воды в бочку из шланга, пока Геннадий давал воду по расписанию.
В четыре сосед кричал через забор:
— Лидия Ивановна, у меня пирог ещё тёплый, не хотите?
— Спасибо, Геннадий Петрович, у меня свой.
— Ваш вкуснее, — сказал он и ушёл.
Она поставила чайник. Подумала: вот человек. Живёт рядом двадцать лет — и всё в порядке. Не лезет, не требует, не звонит с предложениями.
Солнце к пяти переместилось за яблони, тень легла на грядку с помидорами — узкая, косая. Лидия сидела в кресле-качалке с облезшей зелёной краской и смотрела как меняется свет.
Костя любил это время суток.
— Это и есть настоящий вечер, — говорил он, — не то что твои четыре часа.
Она никогда с ним не спорила про вечер. Хотя думала, что вечер — это когда темнеет.
Телефон лежал на столике рядом с остывшим чаем.
Клавдия сказала, что покупатель ждёт до конца мая. Три недели. Надо было решить.
Лидия взяла телефон, нашла Клавдию в контактах. Посидела ещё минуту, глядя на имя на экране.
Яблони стояли тихо. Ни ветра, ни птицы. Только где-то за забором газонокосилка гудела ровно и монотонно.
— Ну, — сказала Лидия вслух и нажала звонок.
Пошли гудки. Раз, второй.
— Клава, — сказала она, когда ответили. — Слушай, я вот что решила...
Сад молчал. Три яблони стояли — антоновка, белый налив и жёлтая, ветки горизонтально, в тишине. Чай остывал. Кресло тихо скрипело.
И Лидия говорила что-то в трубку. Что именно — было не разобрать.
Что именно она сказала Клавдии — Лидия никому не рассказывала. Соседу Геннадию — не рассказывала. Дочери — тоже. Может, так и правильно. Есть вещи, которые остаются между человеком и его садом.
Только вопрос не уходит.
А вы бы как? Вот если бы у вас было такое место — не просто участок земли, а кусок жизни, где всё помнит кого-то, кого уже нет — и вдруг кто-то другой мог его у вас забрать, пусть и законно, пусть и по-хорошему — вы бы нашли двести восемьдесят тысяч? Или отпустили бы?
Напишите мне в комментариях. Я читаю каждый. Если такие истории вам близки — о людях, о выборе, о том что остаётся — подписывайтесь. По воскресеньям — здесь.