В первой части мы с вами остановились на том, что Жуков вышел от Сталина в 16.00 22 июня. И отбыл на Юго-Западный фронт. Если взять за основу те же самые 40 минут, что у него ушли «на сборы» в версии, указанной в ВиР, то вылететь в Киев он мог уже в 16.40 и тогда, в штаб Кирпоноса в Тернополе прибыть самое ранее в 1 час ночи 23 июня – если нигде не задерживаться и всюду «бегом».
Это в лучшем случае.
А теперь обратимся к документу:
Это копия оригинала последней страницы той самой директивы № 3, хранящейся в ЦА МО РФ. Ф. 5. Оп. 27. Д. 3. Л. 260-262
Как видите на штампе указано время приема – 20.51 22.06.41 и время передачи (адресатам) – 21.15 22.06.41
Так что версия Баграмяна – «в одиннадцатом часу» - куда ближе к истине, чем та, которую озвучил Жуков. Кстати, напротив его фамилии на директиве тоже ручкой отмечено – 21.15 Время получения согласия на подпись? Думаю да. И где же он мог его дать? Только в Киеве, куда прибыл около 20.00 22 июня.
Следовательно, выезд к Кирпоносу мог состояться не ранее этого времени, т.е. 21.15, а значит и прибыть в штаб ЮЗФ Георгий Константинович сумел бы лишь под утро 23 июня – 450 км ночью на машинах по не самым лучшим дорогам должны были бы занять часов 6-7 минимум.
И когда же тогда маршал успел:
«детально обсудить сложившееся положение на Военном совете фронта»
и, тут же после этого предложить:
«М.П. Кирпоносу немедленно дать предварительный приказ (а это что еще за зверь такой? - автор) о сосредоточении механизированных корпусов для нанесения контрудара по главной группировке армии «Юг» после чего уже в 9 часов утра 23 июня прибыть «на командный пункт командира 8-го механизированного корпуса генерал-лейтенанта Д.И. Рябышева.»? (ВиР, стр. 240-241)
Где уж тут «до утра разобраться» и после этого «принять нужное решение».
А пока:
«Д.Н. Рябышев показал на карте, где и как располагается корпус. Он коротко доложил, в каком состоянии его части.
- Корпусу требуются сутки для полного сосредоточения… За эти же сутки будет произведена боевая разведка и организовано управление корпусом. Следовательно, корпус может вступить в бой всеми силами утром 24 июня.
- Хорошо, - ответил я… Ждать полного сосредоточения корпусов (9-го, 19-го, 22-го механизированных, автор) нам не позволит обстановка…
Договорившись с командиром корпуса по принципиальным вопросам, к вечеру мы вернулись в Тарнополь на командный пункт фронта» (ВиР, стр. 241-242)
Снова небольшое отступление. Обращаю ваше внимание, что Г.К. Жуков, посланный помогать командованию ФРОНТА, ВЕСЬ ДЕНЬ проводит в 8-м механизированном корпусе. При этом сам он чуть дальше пишет:
«Неблагоприятно на ходе сражений в первые дни сказывалось еще одно обстоятельство. Некоторые командармы, вместо того чтобы организовать твердое управление со своих командных пунктов и поддерживать связь с соседями и со штабом фронта, бросались в части и отдавали указания, не зная об обстановке на других участках армии… Не имея устойчивой связи с вышестоящим командованием, они были вынуждены действовать по своему разумению… и довольно часто в ущерб соседям» (ВиР, стр. 252-253)
Что положено Юпитеру (Жукову) не положено быку (командарму)?
Рябышев контрудар нанес, как и было приказано. Жуков оценил его в целом позитивно, но счел нужным отметить:
«Если бы в войсках Юго-Западного фронта были лучше организована сухопутная и воздушная разведка, более отработано взаимодействие и управление войсками, результат контрудара был еще значительнее…» (ВиР, стр. 247)
Возможно намек на предложение начальника штаба Юго-Западного фронта генерал-лейтенанта М.А. Пуркаева - отвести войска и создать сплошную линию обороны по старой границе, а затем контратаковать, которое было отвергнуто. Месяц спустя «оборонец» Пуркаев будет снят с должности начальника штаба ЮЗФ.
При этом чуть погодя, Жуков, с сожалением отметит, что:
«Когда главные группировки противника смяли фланги войск прикрытия и прорвались в район Гродно и Бреста, надо было быстро отвести 10-ю армию и примыкающие к ней фланги 3-й и 4-й армий из-под угрозы окружения, рокировав их на тыловые рубежи – на угрожаемые участки. Они могли бы значительно усилить сопротивляемость действующих там соединений. Но этого сделано не было.
Аналогичная ошибка повторилась и с армиями Юго-Западного фронта, которые также с запозданием отводились из-под угрозы окружения» (ВиР, стр. 252)
Но ведь Максим Алексеевич Пуркаев именно это и предлагал!
А ему по шапке дали. Потому что:
«…Жуков считает действия командования фронта недостаточно энергичными и целеустремленными" (Баграмян, "Так начиналась война", М, Воениздат, 1971 г, стр. 128)
Как вспоминает Иван Христофорович:
«…значительная разбросанность и удаленность наших мехкорпусов и других резервов фронта от района вторжения, … заставило наши войска на первых порах вести только оборонительные действия. Надо было думать о том, как остановить лавину вражеских войск, выиграть время для сосредоточения необходимых сил и средств, и только после этого можно было переходить к более активным действиям.
К вечеру 22 июня ни у кого из командования и штаба нашего фронта не возникало и мысли о возможности немедленного контрнаступления. Лишь бы выстоять! Все были уверены, что и директивы из Москвы будут нацеливать нас на оборонительные действия…
Пуркаев ладонью оперся на карту:
- … Мы сейчас можем только упорными боями сдерживать продвижение противника, а тем временем организовать силами стрелковых и механизированных корпусов, составляющих наш второй эшелон, прочную оборону в глубине полосы действий фронта на линии прежних Коростенского, Новоград-Волынского, Шепетовского, Староконстантиновского и Проскуровского укрепленных районов. Остановив противника на этом рубеже, мы получим время на подготовку общего контрнаступления. Войска прикрытия после отхода за линию укрепленных районов мы используем после как резерв. Именно такое единственно разумное решение я вижу в создавшейся обстановке.» (Баграмян, там же, стр. 112, 116-117)
Легко давать советы другим, а не себе.
А пока:
«15-й механизированный корпус генерала И.И. Карпезо выполнил свою задачу, к сожалению, не в полную меру …» (ВиР, стр. 247)
Кстати, А.В. Исаев в своей книге «Г.К. Жуков. Маршал Победы» (М, Яуза, 2016) на странице 137 сетует, что:
«Поначалу глубокое продвижение противника даже вызвало легкую панику, и командование фронта (И ЖУКОВ???, автор) под угрозой удара в тыл войскам в львовском выступе вывело из боя и заставило сделать изрядный 105-км крюк 15-й механизированный корпус.
Тревога оказалась ложной, поворота немецкого танкового клина не произошло, но на исходные позиции корпус И.И. Карпезо вернулся только вечером 25 июня.»
Вот тебе на. А ведь если ориентироваться только на то, что написал Жуков, может сложиться (и, наверняка, складывается, правда?) впечатление, что 15-й мехкорпус «не в полную меру» выполнил свою задачу исключительно в силу неблагоприятных обстоятельств и, возможно, по вине своего командира.
Одно радует - за Игнатия Ивановича вступился Иван Христофорович:
«Перед частями 15-го механизированного корпуса стояли явно непосильная задача.» (Баграмян, там же)
Ну и, как обычно, вишенка на торте:
«Наша историческая литература как-то мимоходом касается этого ВЕЛИЧАЙШЕГО ПРИГРАНИЧНОГО СРАЖЕНИЯ (выделено мною, автор) начального периода войны». (ВиР, стр. 247)
Обидно, правда? Ну никак не хотят потомки оценить то великое дело, которое состоялось «под моим чутким руководством». Хотя…
«Контрудар войск Юго-Западного фронта на Западной Украине по наступавшим 6-й полевой армии и 1-й танковой группе вермахта 24-27 июня отличался крайней неорганизованностью управления войсками, осуществляемого командованием фронта при активном вмешательстве представителя Главного командования генерала армии Г. К. Жукова. Участвовавшие в нем пять мехкорпусов вводились в сражение разрозненно, не получая времени на организацию боя и взаимодействие с соседями. Продвижение ударной группировки группы армий «Юг» было задержано на восемь дней, но нанести ей поражение не удалось. Для войск фронта итогом этого сражения было исчерпание ресурсов танковых соединений, которые по завершении начального периода войны перестали существовать как реальная боевая сила.» (В. В. Изонов, «О некоторых вопросах истории начального периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» Вестник СПбГУ, Серия 2. 2016. Выпуск 2, стр. 44)
Ну вот, а вы говорите…
Впрочем, Георгий Константинович как видный стратег все же решил подстраховаться от возможных «наездов» неблагодарных потомков и в качестве одной из главных причин поражений РККА в приграничных сражениях назвал ошибочной саму идею контрнаступления «…согласно директиве № 3 от 22.6.41 года.» ибо:
«… Ставка Главного Командования не знала реальной обстановки, сложившейся к исходу 22 июня. Не знало обстановки и командование фронтов. (Тогда что же мог Г.К. «детально обсуждать на Военном совете» в штабе Кирпоноса в ночь на 23 июня? – автор) В своем решении Главное Командование исходило не из анализа реальной обстановки и обоснованных расчетов, а из интуиции и стремления к активности без учета возможностей войск…» (ВиР, стр. 252).
Вот так. Директива № 3 – ошибочна, последствия ее исполнения катастрофичны, а я… «А я тут не причем, совсем я не причем», потому как, вы же помните, уважаемые читатели, подписал ее по настоянию Сталина, хотя и был против…
При этом в следующем же абзаце Георгий Константинович продолжает нас уверять, что:
«В сложившейся обстановке к исходу 22 июня единственно правильными могли быть только контрудары мехкорпусов против клиньев бронетанковых группировок противника. Предпринятые контрудары в большинстве своем были организованы плохо, а потому не достигли цели». (ВиР, стр. 252)
У меня вопрос к нашему герою – а как можно было организовать УСПЕШНЫЙ контрудар против «клиньев бронетанковых группировок противника», если из-за незнания «реальной обстановки» никто не имел понятия, где они вообще есть, эти самые клинья? Так, самому успешному нашему мехкорпусу – 8-му - перед вступлением в бой пришлось за четверо суток пройти 500 км, и только на марше из-за поломок утратить до половины своих танков.
Короче, понимай как хочешь…
Хотя «предпринятые контрудары в большинстве своем… не достигли цели», Георгий Константинович, тем не менее, уверен, что на ЕГО участке Советско-Германского фронта, в целом, все не так уж плохо. И для подтверждения этого своего вывода берет в свидетели командующего 3-й танковой группой вермахта генерала Г. Гота:
«Тяжелее всех пришлось группе армий «Юг» …Войска противника… контратаками своих резервов и располагавшихся в глубине танковых частей остановили продвижение немецких войск… Большим препятствием на пути наступления немецких частей были мощные контрудары противника». (ВиР, стр. 248).
Ну а то, что, лишившись в этих контрударах всех своих подвижных частей, в августе-сентябре 1941 года все 4 армии Юго-Западного фронта попали сначала в уманский (6-я и 12-я), а затем и киевский (5-я и 26-я) котлы и были расформированы, это, как говорится, уже другая история.
В это время наш герой «брал Ельню», а затем «спасал Ленинград».
****
После возвращения от Рябышева, конкретика о действиях самого Жукова из его повествования исчезает. Лишь раз – на страницах 245-247 - автор приводит свой подробный разговор с командующим 5-й армией генерал-майором М.И. Потаповым. И то, на мой взгляд, только для того, чтобы, в первую очередь, покрасоваться перед читателем – вот, дескать, КАК надо управлять войсками в сложной обстановке. А заодно еще раз подчеркнуть свой профессионализм и глубокое знание предмета – сходу разъясняет нижестоящему генералу, какие боеприпасы подходят для танка КВ-2. При этом, когда Потапов жалуется, что у него нет НИКАКИХ резервов и выражает опасение:
«успею ли я загнуть (в соответствии с приказом Жукова, автор) правый фланг Федюнинского (командир 15-го СК, автор) и прочно закрыть подходы с севера, ведь танки противна сейчас находятся в районе Ратно».
Жуков в ответ информирует своего боевого соратника по Халхин-Голу, что контрударами Рябышева и Карпезо эта помощь будет ему оказана, а в отношении авиации (Потапов просит действиями бомбардировщиков и штурмовиков сорвать переправы танков противника на фронте Дубенка-Городло, и помочь в уничтожении владимир-волынской группировки немцев) просто лаконично отвечает «меры будут приняты». Еще Потапов беспокоится за Луцк (и правильно!) который «имеет круговую оборону, но очень жидкую», поэтому удар с юга в этом направлении «создаст угрозу борьбы на два фронта», для парирования которого у командарма «нет абсолютно никаких сил».
И опять Жуков Потапова успокаивает:
«в район Луцка, севернее и южнее, будут введены 19-й и 9-й мехкорпуса и два стрелковых корпуса, чтобы усилить вашу группировку». (ВиР 246).
Но о конкретных сроках речи не идет.
Итог разговора:
«прикажите выдать немедленно бетонобойные снаряды… и пустить их в ход. Будете лупить танки противника вовсю. В остальном помощь организуем.»
А пока «сама, милая, сама».
Кстати, в заключение своего разговора с Потаповым, Георгий Константинович, обещает ему и свою личную поддержку:
«ночью или завтра (25 июня, автор) буду у вас».
Вот, только, так и не ясно – был ли?
А дальше на 8-ми страницах следуют пространные рассуждения автора о том, как все вообще плохо, особенно в Белоруссии и Прибалтике. О своем фронте – молчок.
Почему не рассказывает в деталях о «величайшем танковом сражении» в районе Луцк-Броды-Дубно? Чтобы потомки не забыли. А? Сказать нечего? Проще внимание на проблемы ДРУГИХ переключить? Понимаю, должность НГШ заставляет «об всех думать», как сказал бы старик Адамыч в исполнении незабвенного Евгения Евстигнеева. Чем вообще занимался штаб фронта в эти дни - 24-25 июня под его руководством (а зная неугомонную натуру Г.К. можно быть уверенным что «руководство» было)?
Вопросы, вопросы, вопросы…
А в ответ - тишина.
Но может нам поможет разобраться А.В. Исаев?
Снова возвращаемся к его книге «Г.К. Жуков. Маршал Победы»:
«Вечером 24 июня советское командование снова сделало попытку собрать все имеющиеся в его распоряжении механизированные соединения для контрудара по флангам танковой группы. В 21.00 штабом Юго-Западного фронта издается боевой приказ № 0015 на нанесение контрудара силами 8, 15 и 4-го механизированных корпусов.» (МП, стр. 137)
СТОП
24-го июня 8-й мехкорпус Рябышева УЖЕ должен был наносить контрудар, который по словам Жукова должен был «оказать помощь» Потапову, как следует из их разговора по «Бодо» «в 17 часов 24 июня». И, если верить маршалу:
«24 июня в наступление перешел 8-й механизированный корпус Д.И. Рябышева в направлении на Берестечко… 15-й механизированный корпус под командованием генерала И. И. Карпезо наступал восточнее Радехова. Удар этих корпусов, в частности удачные действия 8-го механизированного корпуса, очень скоро почувствовали немецкие войска…» (ВиР, стр. 242)
Вернемся вновь к Исаеву:
«Целью танковых соединений снова было срезание вбитого в оборону фронта танкового клина. Глубина удара составляла едва ли не 60 километров. Однако утром 25 июня назначенные для контрудара соединения были еще на марше. Ввести в бой основные силы выдвинутых из глубины 9-го и 19-го и подчиненных штабу фронта 8-го и 15-го механизированных корпусов удалось только 25–26 июня. День 25 июня характеризовался действиями передовых отрядов, занимавших исходные рубежи для спланированных контрударов.» (МП, стр. 137)
Ну вот и все.
Как говорится, имеющий уши да услышит.
****
26 июня Жукова отозвали в Москву – разруливать ситуацию на Западном фронте, где, по словам позвонившего на КП фронта Сталина:
«…сложилась тяжелая обстановка. Противник подошел к Минску. Непонятно, что происходит с Павловым. Маршал Кулик неизвестно где. Маршал Шапошников заболел»
И вновь «все смешалось в доме Облонских».
В ВиР (стр. 255) маршал пишет, что:
«поздно вечером 26 июня я прилетел в Москву и прямо с аэродрома – к И.В. Сталину».
Открываем Журнал и видим, что «поздно вечером» волшебным образом превратилось в 15.00-16.10
С учетом ранее уже посчитанного времени в пути от Москвы до Тернополя – около 9 часов, выехать из штаба Кирпоноса Жуков должен был не позднее 6 часов утра 26 июня. И, следовательно, в этот день, завершается первый этап…
Итоги которого мы подведем в следующий раз.