Есть в нашем Заречье такие заборы, что выше домов. И строят их не от воров, знаете ли, а от соседа. Вот такой забор и разделял дворы Петровича да Саньки Гурова. Забор из шифера, серый, глухой, как стена молчания. А ведь когда-то и калитка меж ними была, и жены их, Нина с Клавой, через нее друг к дружке за солью бегали, да рассадой менялись.
А потом будто черная кошка меж ними пробежала. Двадцать лет уж прошло, а то и больше. Старики уж и не помнят, с чего началось. Говорят, из-за межи. Из-за полоски земли в полметра шириной, где Санькин малинник на картофельное поле Петровича напирал. Слово за слово, косой взгляд, да и пошло-поехало. Сначала кричали через плетень, потом шифером друг от друга отгородились.
Эта война между Петровичем и Санькой Гуровым была тихой, как трясина. Сверху вроде и гладко, а затягивает насмерть. Двадцать лет не то что не разговаривали - они дышали в разные стороны. То Санька Петровичу на грядки с огурцами специально сорняков накидает, то Петрович ему под яблоню ведро соленой воды выльет.
Жены их, бедолаги, сперва пытались мирить, а потом и сами, как собаки цепные, друг на друга лаять начали. В сельпо встретятся - отвернутся, будто пустое место. Горе горькое, когда соседи, что родня, становятся злее чужих.
Петрович, он мужик кряжистый, молчаливый, упрямый, как старый пень. У него во дворе каждая травинка по струнке стоит, каждый гвоздь свое место знает. А Санька - он как огонь. Вспыхнет, наделает делов, а потом сам же и жалеет. Только гордость, она, милые мои, хуже любой хвори. Она душу сушит, изнутри выжигает, а человек и не замечает, как в уголёк превращается.
И вот пришел тот август. Сухой, злой. Трава в огородах пожухла, земля в камень превратилась. Дышать было нечем, воздух стоял плотный, как кисель, и пах пылью да гарью от далёких лесных пожаров. Все ждали дождя, как манны небесной.
В тот вечер Петрович возился у себя во дворе, калитку подправлял, что на улицу выходит. Солнце уже за лес валилось, пекло спадало. И вдруг он замер. Потянуло дымком. Не тем, что из трубы идёт, и не от костра. А таким едким, тревожным запахом тлеющего сена и сухого, старого дерева.
Он выпрямился, огляделся. И увидел. Над крышей Гуровского сарая, у дальней стороны, вился тоненький, сизый дымок. Санька с Клавой в доме были, чай пили, и знать ничего не знали. А ветерок, злой насмешник, как раз подул, и этот дымок превратился в густой черный клуб. И тут же, будто спичку чиркнули, вырвался маленький, жадный язычок пламени.
Что в ту секунду в голове у Петровича пронеслось, один Бог знает. Может, он и не думал ничего. Руки сами всё сделали. Он через свой огород рванул к колодцу и что было мочи закричал, разрывая эту двадцатилетнюю тишину:
- Гуров! Санька, горишь!
Санька выскочил на крыльцо, глазами хлопает, ничего понять не может. Увидел Петровича у своего забора, хотел уже, по привычке, съязвить что-то. Но тут он обернулся и замер. Сарай его уже не дымился. Он полыхал. Открытым, весёлым, страшным пламенем. А самое жуткое - сарай стоял в нескольких шагах от дома. И ветер дул прямо на дом.
Санька застыл столбом. Просто стоял и смотрел, как горит всё его добро, как огонь подбирается к жилью. Лицо белое, как стена. Петрович подскочил к нему, сунул ему в руки пустые ведра и толкнул в сторону колодца.
- Таскай, дурень!
И с этого момента они забыли, кто они есть. Забыли про межу, про обиды, про двадцать лет молчания. Были только двое мужиков, огонь и вода. Они носились с вёдрами, как одержимые. Черные от копоти, мокрые от воды и пота.
Потом и другие соседи подбежали, конечно. Тушили всем миром. Но эти двое были в самом пекле. И когда всё кончилось, когда от сарая остался только чадящий, дымящийся остов, а стену дома удалось отстоять, все потихоньку разошлись. А они остались.
Стояли посреди этого черного, мокрого хаоса. Два старых врага. Молчали. Только было слышно, как тяжело, со свистом, они дышат. И в этой тишине Санька вдруг пошатнулся. Ноги-то, видать, от пережитого и не держали больше... он просто осел на землю. Не упал, а именно медленно, как мешок с мукой, опустился на колени прямо в грязную лужу. Обхватил голову руками и заплакал. Тихо, беззвучно, всем своим измученным телом.
Петрович постоял, поглядел на него. Потом тяжело наклонился и положил свою широкую, в саже и ссадинах ладонь на его трясущийся затылок. Подержал так с минуту. А потом сказал тихо, хрипло:
- Вставай, Саш. Дело сделано.
И потянул его вверх. Санька поднялся, шатаясь. И так они и стояли. Два упрямых мужика, посреди пепелища, держась друг за друга, чтобы не упасть. И в этом молчании было больше сказано, чем за все двадцать лет криков и ругани.
На следующий день я пошла к Гуровым, Клаве успокоительного отнести. Заглядываю во двор, а там забор из шифера, тот самый, глухой, был разобран. Доски аккуратно сложены в сторонке. А Петрович с Санькой молча, без единого слова, расчищали пепелище. Словно делали это всю жизнь вместе.
Про ту межу с тех пор в Заречье никто не вспоминает. Будто и не было ее никогда. Будто сгорела она в том самом огне вместе со старым сараем и старой враждой.
Вот и думаешь потом, дорогие мои... Что же человеку нужно, чтобы простить? Чтобы беда общая на порог пришла? А вы как считаете?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.