Четыре тысячи восемьсот, а должно быть пять двести.
Лена пересчитала купюры третий раз. Сегодня она объехала на самокате семь адресов, последний — на Военведе, в подъезде воняло кошками, женщина не открыла, пришлось оставлять заказ соседке. Лена стояла в темноте у дома на Стачки и пыталась понять, где потерялись четыреста рублей. Эти четыреста — две пачки Пульмикорта для Сонечки на следующей неделе.
— Лен, ты идёшь? — крикнул из окна сосед дядя Витя. — Свекровь твоя час назад приходила, в дверь барабанила.
— Иду, Виктор Сергеевич.
Она поднялась на пятый этаж пешком — лифт сломался ещё в феврале, и управляющая компания обещала починить «вот-вот».
В прихожей пахло уксусом и укропом. Тамара Степановна стояла на табуретке и снимала с антресолей трёхлитровые банки, грохая ими так, что у Лены ёкало внутри.
— Явилась. Я тут одна, как лошадь, ворочаю. Мать называется. Дети не кормлены, между прочим.
— Тамара Степановна, я в семь утра борщ сварила, в холодильнике…
— Борщ! — свекровь хмыкнула и поставила банку на пол. — Борщ у неё. А огурцы кто закатывать будет, Пушкин? Сезон через месяц, а у нас крышек нет. Ты же ничего не зарабатываешь, хоть бы делом занялась.
Лена сняла куртку. Под подкладкой, у самого шва, был зашит маленький полиэтиленовый пакетик — туда она каждый вечер прятала чаевые. Пакетик прижался к боку, и от этого стало чуть легче.
— Где Сонечка?
— У соседки твоей дурацкой, у Ирки. Кашляет опять. Я ей говорила — не води ребёнка во двор, когда сыро, так нет же.
— Это весна, Тамара Степановна. На улице плюс двенадцать.
— Не учи учёную.
Из комнаты вышел Игорь — в трениках, с телефоном в руке. Восемь лет назад, когда они познакомились в «Магните» на Будённовском, он смотрел на неё так, будто она единственная женщина на земле. Сейчас он смотрел сквозь.
— Ты деньги принесла?
— Принесла.
— Сколько?
— Четыре восемьсот.
— А обещала пять.
— Один заказ сорвался.
Игорь покачал головой и ушёл в комнату. Свекровь слезла с табуретки, отряхнула халат.
— Слышала? Опять не дотянула. А всё почему? Потому что в аптеке твоей копейки платят. Я Игорьку всегда говорила — ну зачем ты женился на этой, у которой ни кола ни двора. Сейчас бы с Машкой Селивёрстовой жил, у Машки папа на «Ростсельмаше» начальник цеха.
Лена прошла на кухню, налила себе воды. Руки слегка подрагивали — от шести часов на самокате, от ничего больше.
***
Сонечке было шесть, у неё был астматический компонент с трёх лет. Мишке — десять, и у него был атопический дерматит, который весной обострялся так, что мальчик расчёсывал себя до крови. На лекарства уходило тысяч пятнадцать в месяц, и это если без обострений.
Лена работала в аптеке на Красноармейской — оклад тридцать восемь, плюс премия, если хорошо продавала БАДы. БАДы она продавать не любила и не умела, поэтому премия выходила редко. Вечерами, с восьми до одиннадцати, она развозила заказы из «ВкусВилла» на электросамокате — самокат был служебный, аккумулятор вечно разряжался на полпути.
Игорь работал «на себя» — занимался какой-то перепродажей запчастей через Авито. Денег приносил то двадцать тысяч, то ноль. Чаще ноль.
Квартира — двушка в хрущёвке на Стачки — была свекровина. Тамара Степановна переехала к ним «временно» семь лет назад, когда у неё сломался котёл. Котёл починили через месяц. Свекровь осталась.
— У вас же дети маленькие, кто им бабушка будет? — сказала она тогда. — А я свою квартиру сдам, копеечка лишняя.
Копеечка эта — двадцать две тысячи в месяц с однушки на Северном — оседала где-то в недрах свекровиных кофточек и шуб. Лена не видела ни рубля.
***
— Лен, ты карты по новой смотрела? — спросила Ира из соседней квартиры, когда Лена забирала Сонечку.
— Какие карты?
— На ЦИАНе. В Левенцовке хорошую однушку выложили, тридцать восемь квадратов, четыре с половиной.
— Дорого.
— Так это же Левенцовка, новый район. Там школы, поликлиника новая. Мишке твоему хорошо будет.
Лена кивнула и взяла Соню за руку. Дочка прижалась к ней — тёплая, лёгкая.
— Мам, бабушка сказала, что я капризная.
— Бабушка пошутила.
— Не пошутила. Она сказала — вся в маму.
Лена не ответила. Они поднялись на пятый этаж, и пакетик с чаевыми снова прижался к боку.
В тот вечер, когда дети уснули, Лена сидела в ванной на закрытом унитазе и пересчитывала. В пакете под подкладкой — двести двадцать тысяч. На карте, открытой в Тинькове на её девичью фамилию (Тамара Степановна не знала, что Лена два года назад вернула паспорт с пометкой о смене фамилии и потом тихо открыла там вклад), — миллион сто восемьдесят. Плюс материнский капитал — шестьсот тридцать. Плюс субсидия для семей с детьми-инвалидами, которую она оформила через МФЦ зимой и про которую тоже никто не знал, — четыреста.
Итого: два миллиона четыреста тридцать.
Однушка в Левенцовке — четыре пятьсот. Ипотека под семейную ставку — шесть процентов. При первоначальном взносе в два миллиона ежемесячный платёж выходил около пятнадцати тысяч на пятнадцать лет. Это она потянет. Аптека плюс доставка — это тысяч шестьдесят пять чистыми, если без больничных.
Она убрала телефон и пошла спать. Игорь храпел, отвернувшись к стене. От него пахло «Старым мельником», хотя пил он, по его словам, «только по праздникам».
***
— Леночка, ты мне крышки купила?
Это было в субботу. Тамара Степановна сидела на кухне в халате и пила кофе из большой кружки с надписью «Лучшая бабушка». Кружку Мишка ей подарил на Восьмое марта три года назад.
— Не успела.
— Как это не успела? Я же тебе вчера написала.
— Тамара Степановна, я после смены сразу на доставку поехала. Закрылись все хозтовары.
— Отговорки. Игорёк! — крикнула свекровь в комнату. — Игорёк, твоя жена опять ничего не сделала.
Из комнаты вышел Игорь, сонный.
— Чего?
— Крышки она не купила. А я уже банки помыла. Что я с ними теперь, на голове носить?
— Лен, ну ты чего. Мама же просила.
— Я завтра куплю.
— Завтра поздно будет, — отрезала свекровь. — Завтра Зинка с дачи приедет с огурцами, а у нас ничего не готово. Леночка, ты пойми — я же не для себя стараюсь. Это вам же на зиму. Ты-то заработать не можешь, так хоть руками поработай.
— Я работаю.
— Ой, не смеши меня. В аптеке твоей сидишь, лекарства подаёшь. Я в советское время на ГПЗ-10 у станка стояла, по две смены брала. Вот это работа была. А сейчас все нежные стали.
Игорь усмехнулся.
— Мам, ну хватит.
— А что хватит? Я правду говорю. Лена, ты же без нас вообще пропадёшь. Я тебя кормлю, дом твой держу, детей твоих воспитываю.
— Тамара Степановна, я детей сама воспитываю.
— Что?
Свекровь поставила кружку. В кухне стало тихо.
— Что ты сказала?
Лена выдохнула. Не сейчас. Ещё рано.
— Я сказала — пойду крышки куплю. На Темерницкой хозтовары до восьми.
Она надела куртку и вышла. В подъезде села на ступеньки и посидела минут пять, пока не успокоилось дыхание. Потом пошла в хозтовары. Купила три пачки крышек. Принесла. Закатывала с Тамарой Степановной до половины двенадцатого ночи. Свекровь рассказывала, как она в восемьдесят шестом году ездила в Сочи с покойным мужем и как там было дёшево.
— А ты, Леночка, вон, в Абхазию свою всё собираешься. Пятый год собираешься. Не судьба, видно.
В Абхазию они с детьми действительно собирались пять раз. И пять раз срывалось. Первый раз — у Игоря «горящий контракт». Второй — Сонечка попала в больницу с обструкцией. Третий — свекровь сломала ногу (как потом выяснилось, лёгкий ушиб). Четвёртый — Игорь «вложил все деньги в дело» и дело прогорело. Пятый — прошлым летом — свекровь сказала: «Какая Абхазия, у нас на даче помидоры пропадают, кто собирать будет».
Лена перестала собираться. Деньги, которые откладывала на море, переложила в другой конверт.
***
В апреле она поехала смотреть квартиру.
Левенцовка пахла стройкой, новым асфальтом и каким-то весенним, с дождём пополам, запахом степи. Дома были высокие, светлые, с большими окнами. Во дворе — детская площадка с мягким покрытием, не как у них на Стачки, где Сонечка в прошлом году разбила колено о бордюр.
Риелтор Алла, женщина лет пятидесяти с крашеными в баклажан волосами, открыла дверь.
— Заходите, Елена. Смотрите. Однушка тридцать восемь метров, кухня десять, санузел совмещённый, но просторный. Балкон застеклён. Окна во двор, тихо.
В квартире пахло свежей штукатуркой. Полы — ламинат, светлый. На стенах — обои под покраску. Лена прошлась по комнате, потом на кухню, потом на балкон. С балкона был виден детский сад.
— Сколько на торг?
— Хозяин говорит — четыре триста, если без проволочек. Документы все чистые, проверила.
— Ипотека?
— Без проблем. Семейная программа, у вас же двое детей, один с инвалидностью?
— Да.
— Тогда вообще шесть процентов. Платёж примерно пятнадцать тысяч будет, при вашем взносе и сроке.
Лена постояла ещё немного на балконе. Потом сказала:
— Я беру.
— Завтра в банк?
— Завтра в банк.
Она шла к остановке и думала, что почему-то совсем не страшно. А должно бы.
***
Игорь узнал не про квартиру — про деньги. Случайно. Он полез в её сумку за зарядкой и нашёл там распечатку с реквизитами счёта.
— Лен, ты чего, вклад открыла?
— Открыла.
— Когда?
— Давно.
— Сколько там?
— Немного.
— Сколько?
— Тысяч шестьдесят.
Это было правдой — в Сбере у неё лежало шестьдесят. Основные деньги были в Тинькове.
— А мне почему не сказала?
— А ты у меня спрашивал когда-нибудь, как я живу?
Игорь посмотрел на неё непонимающе.
— В смысле?
— В смысле, Игорь. В прямом смысле.
Он пожал плечами.
— Ну ладно. Дай тысяч тридцать, мне тут на Авито по запчастям тема нарисовалась.
— Не дам.
— Чего?
— Не дам. Это детям на лекарства.
— Лен, ты совсем оборзела?
В кухню вошла Тамара Степановна.
— Что случилось?
— Мам, она вклад заначила. Шестьдесят тысяч.
— Как заначила?
— Вот так. От семьи.
Свекровь села напротив Лены и сложила руки на груди.
— Леночка. Ты что же это делаешь, а? У нас семья, у нас всё общее. А ты, значит, по углам рублики собираешь?
— Это мои деньги.
— Какие твои? Ты в моей квартире живёшь, моих внуков растишь, моим хлебом питаешься. А деньги, значит, твои?
— Тамара Степановна, я в этой квартире живу, потому что замужем за вашим сыном. И детей я родила. И хлеб этот, между прочим, на мою зарплату куплен в основном.
— Ах вот ты как заговорила.
Свекровь встала. Подошла к Лене вплотную. От неё пахло «Красной Москвой» — она поливалась этими духами с восьмидесятых.
— Ты, милая моя, забыла, кто ты. Ты — никто. Ты пришла в нашу семью с одним чемоданом и общагой за плечами. Если бы не Игорёк, ты бы до сих пор в Каменске у мамки своей пьющей сидела. Ты ничего не зарабатываешь, сиди молча и не вякай.
Лена посмотрела на свекровь. Потом на Игоря. Потом на свои руки — ногти были коротко подстрижены, кутикула обкусана.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Молчу.
Она встала и ушла в комнату к детям. Сонечка спала, обняв плюшевого зайца. Мишка читал под одеялом с фонариком — она сделала вид, что не заметила.
Села на край Сонечкиной кровати.
Завтра в банк. Послезавтра — в МФЦ за оставшимися документами. Через десять дней — сделка.
Ещё немного.
***
Сделка прошла во вторник. Лена отпросилась с работы, сказала, что у Сонечки приём у пульмонолога. Подписала всё в Сбере на Соколова, получила ключи, подписала акт приёмки. Риелтор Алла обняла её на прощание.
— Леночка, вы такая молодец. Знаете, я по вам сразу поняла — вы из тех, кто доводит до конца.
— Спасибо.
— Ну, новоселье когда?
— Скоро.
В тот же день она забрала из ячейки документы — копии справок о доходах за три года (свои), выписку по своему вкладу, договор купли-продажи на новую квартиру, оформленную только на неё, заявление о расторжении брака, подписанное и готовое к подаче, и медицинские карты детей.
Всё лежало в простой коричневой папке из «Канцлера».
Ещё она зашла в ювелирный на Будённовском и сдала обручальное кольцо. За кольцо дали семнадцать тысяч — золото пятьсот восемьдесят пятой пробы, четыре с половиной грамма. На эти деньги Лена купила Сонечке новый ингалятор Omron, который давно хотела, но всё откладывала, и ещё осталось на два месяца лекарств.
***
Ужин в четверг был как всегда. Тамара Степановна сварила борщ — свой, фирменный, с пампушками. Игорь сидел в трениках, листал телефон. Мишка ковырялся в тарелке, Сонечка ела медленно, с трудом, потому что ночью был приступ и она устала.
Лена положила перед собой коричневую папку.
— Это что? — спросила свекровь.
— Документы.
— Какие документы? Лен, ну убери, мы едим.
— Это документы, Тамара Степановна, на квартиру в Левенцовке. Однушка, тридцать восемь метров, дом сдан в прошлом году. Я её купила. В ипотеку.
Игорь поднял голову от телефона.
— Чего?
— Я купила квартиру. Оформлена на меня. Деньги — мои, копила семь лет. Первоначальный взнос — два миллиона четыреста. Из них один сто восемьдесят — мои сбережения с зарплаты и доставок, шестьсот тридцать — материнский капитал, четыреста — субсидия для семей с детьми-инвалидами, двести двадцать — чаевые с доставок за последние три года. Платёж по ипотеке — пятнадцать тысяч в месяц, я потяну.
В кухне стало очень тихо. Слышно было только, как у соседей за стеной работает телевизор — какое-то шоу с криками.
— Леночка, — сказала свекровь медленно, — ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Это шутка такая?
— Нет.
Игорь положил телефон.
— Лен. Лена. Ты с ума сошла? Какая квартира? Без меня?
— Без тебя, Игорь.
— Ты мне жена.
— Уже нет.
Лена достала из папки второй документ.
— Это заявление о расторжении брака. Я подаю завтра. Имущественных претензий к тебе у меня нет — нечего делить. Дети остаются со мной. Ты, если хочешь, можешь оформить алименты сам, по твоему официальному доходу — тысячи три выйдет. Мне всё равно.
Свекровь схватилась за край стола.
— Игорь! Игорь, ты слышишь, что она несёт?
— Слышу, мам.
— Так сделай что-нибудь!
Игорь молчал. Он смотрел на Лену, и в первый раз за много лет у него было лицо, как тогда в «Магните». Только теперь — потерянное.
— Лен. А как же. Как же мы.
— А никак, Игорь. Вот так — никак.
Тамара Степановна вдруг закричала — резко, тонко.
— Ах ты тварь неблагодарная! Я тебя кормила, поила, в свою квартиру пустила, внуков твоих больных нянчила! А ты! Ты! Воровка! Деньги наши крала!
— Тамара Степановна, — спокойно сказала Лена. — Это были не ваши деньги. Это была моя зарплата и мои чаевые. Вы за семь лет не дали в этот дом ни одного рубля с аренды вашей квартиры на Северном. Я считала. Двадцать две тысячи в месяц на двенадцать месяцев на семь лет — это один миллион восемьсот сорок восемь тысяч. Эти деньги ушли на ваши шубы, путёвки в Кисловодск и кофточки из «Глории Джинс». Я не претендую. Я просто говорю.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
Сонечка тихо спросила:
— Мам, а мы переедем?
— Переедем, зайчик.
— А там у меня будет своя комната?
— Нет, родная, там одна комната. Но там будет твоё место и Мишкино место. И моё.
— А бабушка?
— Бабушка останется здесь.
Мишка вдруг поднял голову.
— А я хочу к маме.
— Конечно, ты со мной.
Игорь встал.
— Лен. Лен, послушай. Мы поговорим. Мы всё решим.
— Мы восемь лет говорили, Игорь.
Тамара Степановна вдруг резко выдохнула и осела на стуле. Лицо у неё стало серое.
— Сердце… — прошептала она. — Сердце прихватило. Игорёк, скорую…
Лена посмотрела на неё внимательно. Свекровь в прошлом году так же «прихватывала сердце», когда Лена попыталась поехать к матери в Каменск на день рождения. Скорая тогда приехала и ничего не нашла, кроме «нервного перенапряжения».
— Игорь, вызывай, если считаешь нужным.
Лена встала из-за стола, подошла к шкафу, достала заранее собранные сумки — две дорожные, синие, «Спортмастер», брала на распродаже за полторы тысячи каждая. В одной — детское. В другой — её и документы. Остальное — потом, когда Тамара Степановна успокоится и Лена сможет приехать с грузчиками.
— Дети, одевайтесь. Берём куртки, сменку и зайца. Остальное завтра заберём.
— Куда?! — вскрикнула свекровь. Сердце, видимо, отпустило. — Куда ты их потащила на ночь глядя!
— В нашу квартиру.
— Я не разрешу!
— Тамара Степановна, у вас нет такой опции — разрешать или не разрешать. Это мои дети.
Игорь сделал шаг к ней.
— Лен. Я тебя не пущу.
Она посмотрела на него.
— Игорь. Если ты сейчас сделаешь ещё один шаг — я вызываю полицию. У меня есть запись нашего вчерашнего разговора. Где ты сказал, цитирую: «Я тебе ноги переломаю, если ты с детьми куда-то денешься». Запись на облаке, не на телефоне.
Это была неправда. Никакой записи не было. Игорь вчера сказал что-то похожее, но в шутку, и Лена не записывала. Но в эту секунду, глядя на его лицо, она поняла, что он поверил.
Он отступил.
***
Такси она вызвала через приложение — «Яндекс Эконом», от Стачки до Левенцовки получилось пятьсот шестьдесят. Водитель оказался узбек, молчаливый, хороший. Помог занести сумки в подъезд. От чаевых отказался, но Лена всё-таки сунула ему сотню.
В новой квартире пахло свежей краской и пустотой. Мебели почти не было — она успела купить только два матраса, кухонный стол с двумя табуретками и чайник. Холодильник должны были привезти в субботу.
Она расстелила матрасы — большой в комнате, маленький рядом. Уложила Сонечку, накрыла её своим пуховиком, потому что одеяла ещё не были распакованы. Сонечка тут же уснула. Мишка ещё сидел на кухне, болтал ногами.
— Мам.
— Что, заяц?
— А папа сюда придёт?
Лена налила воды в чайник, поставила на плиту.
— Не знаю, Миш. Сначала — нет. Потом — может быть, когда успокоится. Но жить мы будем тут, втроём.
— А бабушка Тамара?
— Бабушка останется в своей квартире на Стачках. Будете ездить в гости, если захочешь.
— Я не захочу.
Лена не ответила. Достала из сумки пачку «Семейных» печений, которую купила утром в «Пятёрочке», насыпала в тарелку. Поставила перед Мишкой.
— Ешь. И спать.
— Мам.
— Что?
— А мы летом на море поедем?
Она открыла кран, помыла руки. Вода шла тёплая сразу — в новых домах хороший напор.
— Поедем, Миш. В этом году поедем.
— В Абхазию?
— В Абхазию.
— Точно?
— Точно. Я уже билеты на поезд посмотрела, на июль. Если Сонечке будет хорошо — поедем.
Мишка кивнул и стал жевать печенье. На кухне было тихо, только за окном проехала машина и где-то далеко, у строящегося дома, лаяла собака.
Лена села напротив сына, взяла одно печенье, разломила пополам. Половину положила обратно в тарелку. Вторую съела.
Потом достала из кармана телефон. От Игоря было четырнадцать пропущенных и одно сообщение: «Ты пожалеешь». От Тамары Степановны — двадцать два пропущенных. Лена занесла оба номера в чёрный список, не читая больше ничего.
Поставила телефон на зарядку.
Пошла в комнату, легла рядом с Сонечкой, поправила пуховик, чтобы дочке было теплее. Сонечка во сне нашла её руку и сжала.
Лена закрыла глаза.