Хозяйственное мыло стягивало кожу на пальцах. Средство для посуды кончилось ещё час назад, и Наталья домывала тарелки куском, который нашла у свекрови под раковиной — серым, пахнущим подвалом. За спиной, в беседке, ржали мужики, и сквозь гогот она во второй раз за вечер услышала своё:
— Семьдесят шесть тысяч за один вечер, прикинь, Серёга? Шашлык, коньячок, ну и так, по мелочи. Гуляем — значит гуляем!
Тарелка выскользнула и звякнула о чугунную раковину. Не разбилась — повезло.
— Натаха, ты там не уснула? — крикнул Виталик. — Кофейку нам сваргань, а?
Свекровь, Антонина Павловна, вышла из дома с пустым подносом, поставила рядом, посмотрела на гору посуды:
— Что стоишь как памятник? Посуду мой давай. Мужики устали, отдыхают.
— Я с шести утра на ногах, мама.
— Так и они с шести. Виталик до обеда машину чинил. А ты что — в магазине посидела на стульчике, кнопочки понажимала. Тоже мне, работа.
Наталья промолчала. К концу смены спина не разгибалась, а ноги гудели так, что в маршрутке она боялась сесть: знала, что не встанет.
— Мам! — заорал Виталик. — Где кофе?
***
Дача стояла в Кощаково, минут сорок от Казани без пробок. Своя — это громко сказано: домик свекровь получила ещё при Союзе, удобства во дворе, банька на дровах. Зато участок большой, беседка с мангалом, и Виталик каждые выходные свозил туда пол-Казани.
Наталья несла поднос с кофе и слышала обрывки — Серёга хвастался новой резиной на «Камри», Лёха жаловался на бывшую, кто-то незнакомый, с татуировкой на шее, спросил:
— А баба твоя чё, не присядет с нами?
— Да ну её, — отмахнулся Виталик. — Она у меня домашняя. Посуду домоет, спать пойдёт. Правда, Натах?
Она поставила поднос. Зефир в шоколаде — из того самого пакета, который она утром купила сыну на завтра в школу.
— Натах, а ты слышала? Семьдесят шесть тысяч мы вчера в «Чайхоне» оставили, — Виталик откинулся на спинку. — Мужики гуляют — деньги летят!
— Слышала. Ты уже сказал.
— Ну так! — он подмигнул Серёге. — Чтоб запомнила, какой у неё муж щедрый.
Серёга гоготнул. Лёха тоже. Новенький с татуировкой посмотрел на Наталью и почему-то отвёл глаза.
Антонина Павловна поправила платок:
— Виталик у меня орёл. Его в мужской компании уважают. Это, Наташа, надо ценить.
Наталья кивнула и пошла обратно к раковине. Семьдесят шесть тысяч. Её зарплата в магазине — сорок восемь. Сашкина секция по плаванию — четыре восемьсот. Ботинки сыну на весну — ещё в апреле обещала, до сих пор ходит в осенних, носки промокают.
Семьдесят шесть тысяч за один вечер.
Она домыла посуду, вытерла руки о полотенце с вышитым петухом — свекровь сама вышивала ещё лет тридцать назад, — и вышла на крыльцо.
Воздух пах сиренью и шашлычным дымом. Май в этом году выдался ранний. Сашка остался в городе у её мамы — сказал, что на даче скучно, а у бабушки кот.
Наталья достала телефон, открыла приложение «Халвы». На карте — две тысячи семьсот, остаток с прошлой получки, который она забыла перевести.
Палец сам нажал «Перевести на отдельный счёт».
***
В понедельник утром она пришла на смену в седьмом часу. Ленка, с которой они работали в паре, уже стояла за прилавком и материлась на принтер чеков.
— Натах, привет. Глаза опухшие. Ревела?
— Не выспалась.
— Ну-ну.
Ленке было пятьдесят два, она работала в магазине восьмой год, развелась дважды и говорила про мужиков так, что у Натальи иногда уши горели. Но человек был свой.
— Лен, а как открыть отдельный счёт, чтоб муж не видел?
Ленка медленно подняла голову.
— Опа. Что, Виталик опять?
— Просто спрашиваю.
— Просто она спрашивает. У тебя «Халва» есть? Вот туда и кидай. У неё свой кабинет, муж в Сбере ничего не увидит. Я так от Кольки заначку держала, пока не выгнала.
В обед, когда поток схлынул, Наталья села в подсобке с пирожком из витрины — со скидкой, истекал срок, — и посчитала. Если откладывать с каждой смены по две восемьсот, а с премиальных — по три пятьсот, за полгода набегает...
Считала долго, дважды сбивалась. Получилось семьдесят шесть тысяч двести.
Цифра была такая ровная, что Наталья даже усмехнулась. Та самая сумма.
Вечером дома она достала из шкафа коробку из-под зимних сапог — старых, она их давно выбросила, а коробка осталась. Положила туда чек из банкомата с балансом «Халвы». Две тысячи семьсот рублей.
***
— Натаха, подкинь на стол, а? — Виталик стоял в дверях кухни в пятницу вечером. — Мужики едут, Серёга с женой, Лёха, пара ребят с автосервиса. Купи там колбаски, сыра, ну ты знаешь.
— У меня тысяча двести до получки.
— Ну блин, Натах. Займи у мамы. Или у Ленки своей. Это ж на стол, не себе же.
— Виталь, я только вчера три тысячи на продукты потратила. Сашке кроссовки нужны.
— Купим Сашке кроссовки. Потом.
Она посмотрела на него. Виталик был в новой футболке с логотипом — хвастался, что на рынке взял, «как настоящую». Футболка стоила, как Сашкины кроссовки.
— Хорошо. Займу.
Заняла у Ленки. Купила колбасы, сыра, оливок, две бутылки «Жигулёвского» и какую-то рыбку в вакууме. Накрыла стол. Гости пришли, ели, пили, орали до часу ночи. Серёгина жена Маринка сидела рядом и жаловалась, что её Серёга «совсем озверел, по выходным пропадает».
— А твой-то? — спросила Маринка, накладывая третий кусок колбасы.
— Мой — дома.
— Ну так это ж хорошо!
Наталья молча подлила ей чаю.
В понедельник на работе она перевела на «Халву» три тысячи двести. Ленке вернула долг с задержкой на неделю — Виталик «забыл» отдать обещанные. Ленка только хмыкнула.
***
Прошёл месяц. Потом ещё.
Сашка ходил в плавание, приходил уставший, ел макароны с сосисками и засыпал над уроками. Наталья будила его, доделывала с ним математику, потом стирала, гладила, готовила завтрак. Виталик смотрел телевизор, иногда выходил на кухню за бутербродом.
— Натах, чё ты такая молчаливая последнее время?
— Устала.
— Так отдохни. В выходные на дачу поедем, к маме.
— Мне в субботу на работу.
— Ну в воскресенье.
— И в воскресенье.
Виталик пожал плечами:
— Ну как знаешь. Я один поеду.
В тот раз он привёз домой счёт из ресторана — видимо, заехали по дороге обратно. Бросил на тумбочку в прихожей. Наталья, убираясь, развернула: сорок две тысячи. «Чайхона» на Баумана. На «Халве» в тот момент лежало уже двадцать одна.
***
В августе свекровь приехала к ним в гости. Привезла банку варенья и поставила на кухонный стол с таким видом, будто это бриллианты.
— Наташ, ты Виталика плохо кормишь. Похудел.
— Он каждый день ест то же, что мы с Сашей.
— А ты борщ варила на этой неделе?
— Антонина Павловна, я работаю по двенадцать часов.
— Ой, не работа это. Я тридцать лет на швейке отстояла, и борщи варила, и пироги пекла, и Виталика растила одна. А ты — жалуешься.
— Я не жалуюсь.
— Жалуешься. По лицу вижу. Виталик мне говорил — стала какая-то холодная.
Наталья поставила чайник. Молча.
— Ты, Наташ, не забывай — мужик на дороге не валяется. Виталика женщины любят. Захочет — найдёт другую, помоложе.
— Антонина Павловна, я картошку чистить буду. Посидите с Сашей, он из школы пришёл.
Свекровь обиженно поджала губы и ушла в комнату. Через минуту Наталья услышала:
— А мама тебе вкусно готовит? А папа добрый? А ты папу больше любишь или маму?
Наталья закрыла кран. Постояла. Открыла снова.
***
В сентябре Виталик пришёл с работы навеселе:
— Натах, я с мужиками договорился — на День города в «Парус» поедем. Серёга столик заказал. С нас по двадцать.
— Двадцать тысяч?
— Ну да. Это нормально, на четверых пар. Ты тоже идёшь, я договорился.
— Я не пойду.
— Чё значит — не пойду? Я уже сказал, что мы будем.
— Виталь, у нас на еду в холодильнике на три дня. Какие двадцать тысяч?
— Так займи. Или у мамы.
— Я не буду занимать.
Он посмотрел на неё долго и тяжело.
— Натах, ты совсем оборзела? Я тебе кто? Я муж. Я зарабатываю. Я могу с друзьями отдохнуть?
— Ты получаешь восемьдесят. Я — сорок восемь. Пополам — почти всё уходит на квартиру, еду и Сашу. Откуда двадцать?
— Ну ты ж в магазине. Продукты приносишь со скидками. Экономишь же.
— Я экономлю.
— Ну вот. Экономия и есть деньги. Займи, а? Раз в год же гуляем. Мне перед мужиками неудобно.
Она подняла на него глаза:
— А мне не неудобно перед собой?
— Чё?
— Ничего. Не пойду я в «Парус», Виталь. И денег не дам.
Он встал, покраснел шеей.
— Знаешь что, Натаха. Я-то думал, у меня жена, а у меня — кулак.
Хлопнул дверью и ушёл к маме. Вернулся ночью, лёг отдельно на диван. Утром молча ушёл на работу.
В обед на «Халве» появилось ещё две тысячи восемьсот.
***
К октябрю на счету было пятьдесят восемь тысяч.
Ленка как-то заметила:
— Натах, ты на что копишь? На шубу?
— На отдых.
— Куда?
— Сашке давно море обещала. Он его только в три года видел, в Анапе. Ничего не помнит.
— А Виталик-то знает?
Наталья помолчала.
— Узнает.
Ленка прищурилась:
— Натах. Ты чё задумала?
— Ничего. Копию.
— Ну-ну. Только смотри, чтоб муж раньше времени не пронюхал.
— Я тоже не прощаю.
Ленка открыла было рот, закрыла. Только пожала плечами и пошла принимать товар.
***
В конце октября, на день рождения свекрови — шестидесятилетие, круглая дата, — опять собрались на даче. Ехать не хотелось страшно, но Сашка упросил: у бабы Тони кот, скучал. Наталья согласилась.
Приехали мужики. Те же — Серёга, Лёха, ещё пара ребят. Стол накрыли в беседке, благо на улице держалось плюс десять.
Наталья жарила картошку на маленькой плитке в доме. Сашка возился с котом на полу. Свекровь раскладывала закуски и поучала:
— Картошку, Наташ, надо на сале жарить. Вкуснее.
— Сала нет.
— А почему нет?
— Не купила.
— Эх, Наташ. Хозяйка должна предусмотреть.
Из беседки донёсся знакомый голос Виталика:
— Мужики! Я вам рассказывал, как мы на прошлой неделе в «Пушку» завалились? Семьдесят шесть тысяч! За один вечер! Вот это была гулянка.
Наталья выключила плиту.
Сашка поднял голову:
— Мам, ты чего?
— Ничего, сынок. Сиди тут. Я сейчас.
Она достала из сумки папку. Простую, картонную. Внутри лежали два листа: распечатка с «Халвы» — баланс семьдесят шесть тысяч сто — и подтверждение брони. Анталья. Семь дней. Двое — мама и сын. Горящий тур, ноябрьские каникулы. Доплатила баллами с «Халвы» — иначе бы не хватило, конечно.
Папку Наталья сделала вчера вечером, на работе, на принтере магазина.
***
Она вышла в беседку. Сразу стало тихо — Виталик как раз закончил историю и все ржали.
— О, Натаха, картошка готова? — он повернулся. — Мужики голодные.
— Готова. Сашка принесёт.
Она подошла к столу, положила папку рядом с тарелкой Виталика — между бутылкой пива и блюдцем с лимоном.
— Виталь.
— Чё?
— Ты потратил семьдесят шесть тысяч на пиво с друзьями. Я полгода копила ровно столько же. Мы с Сашей улетаем на семь дней в Анталью. Билеты куплены.
Тишина наступила не сразу. Серёга хохотнул — думал, шутка. Потом посмотрел на Наталью, на папку. Перестал.
Виталик медленно открыл папку. Посмотрел на распечатку. Перевернул.
— Ты... ты чё?
— Я в отпуск. С сыном.
— Какой отпуск? Ноябрь же. Школа.
— Каникулы.
— А я?
— А ты дома.
Лёха поперхнулся пивом. Маринка поставила вилку и смотрела на Наталью так, будто впервые её увидела.
— Натаха, — Виталик облизнул губы, — серьёзно? Без меня?
— Ты ж в отпуск не хочешь. Ты в «Пушку» хочешь. Вот и иди.
— Я тебе запрещаю.
— Виталь. Билеты невозвратные. Я полгода копила. Каждую копейку.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Открыла снова:
— Наташ, ты как с мужем разговариваешь?
— Спокойно.
— А деньги откуда?
— Со своей зарплаты, — Наталья посмотрела свекрови прямо в глаза. — С той самой, которая «не работа».
Свекровь поджала губы. Ничего не сказала. Впервые за двенадцать лет — ничего.
Виталик уткнулся в телефон. Наталья видела — он не читает, просто смотрит. Экран потух, он опять провёл пальцем. Потух. Опять провёл.
Серёга кашлянул:
— Слышь, Виталь. А ты ей не говорил — ну, что в «Пушке»-то...
— Заткнись, — сказал Виталик в стол.
Наталья развернулась и пошла обратно в дом. Сашка сидел на полу с котом на коленях.
— Мам, мы правда в Турцию?
— Правда.
— А пап?
— Папа дома останется.
Сашка подумал. Кот мурлыкал.
— А кота можно с собой?
— Кота — нет.
— Жалко.
***
В Анталье было плюс двадцать три. Сашка первый раз увидел море — настоящее, не Волгу — и ходил по пляжу осторожно, будто боялся, что оно исчезнет. На второй день привык, начал нырять с маской. На третий обгорел, мазали кефиром из отельного буфета.
Виталик звонил каждый день. Сначала орал, потом просил прощения, потом снова орал. На четвёртый день Наталья просто перестала спускаться в холл с телефоном.
Сашка ел шесть раз в день. Впервые попробовал хурму, манго, какой-то турецкий десерт с фисташками. Наталья смотрела, как он ест, и думала, что за двенадцать лет брака она ни разу не видела сына таким.
Вечером седьмого дня они сидели на балконе. Сашка считал звёзды.
— Мам, а мы ещё приедем?
— Не знаю, сынок. Может, в другое место.
— А куда?
— Куда захочешь.
— Я в Питер хочу. Там же мосты разводят.
— В Питер так в Питер.
***
В Казани её встретил Виталик — приехал в аэропорт сам, без свекрови. Стоял у выхода, держал букет роз — пять штук, с заправки, наверное.
— Натах. Прости. Я был дурак.
Она взяла букет. Сашка обнял отца. Поехали домой.
Дома Виталик пытался говорить — про то, что «всё переосмыслил», про «никаких больше посиделок», про то, что «семья — это главное». Наталья кивала, разбирала чемодан.
Потом сказала:
— Виталь. Я переписала Сашку из плавания в шахматы.
— Зачем?
— Тренер по плаванию — Серёгин брат. Не хочу, чтобы Сашка туда ходил.
Виталик помолчал.
— Хорошо.
— И ещё. Я открыла отдельный счёт. Туда буду скидывать с зарплаты.
— На что?
— На квартиру.
— У нас есть квартира.
— У тебя есть квартира, Виталь. Которую тебе мама подарила. Я там просто прописана.
Он сел на стул. Долго молчал.
— Натах. Ты от меня уходишь?
Она сложила Сашкины футболки в стопку. Подровняла края. Положила в шкаф.
— Не знаю, Виталь. Я просто буду откладывать.
***
В понедельник она вышла на смену. Ленка увидела её загорелое лицо и присвистнула:
— Ого, Натаха. Ну как?
— Нормально.
— А Виталик?
— Цветы купил.
— Прозрел?
Наталья пожала плечами, надела бейджик, встала за кассу. Подошла первая бабушка — с пачкой пельменей и батоном. Наталья пробила, выдала чек, сдачу — двенадцать рублей пятьдесят копеек.
— Спасибо, доченька.
— Пожалуйста.
В обед открыла «Халву». Перевела с зарплатной карты три тысячи двести. Баланс — три двести.
На море они с Сашкой полетят в марте. Уже решили — в Сочи.