Я открыла дверь своим ключом и сразу поняла – в квартире никого нет. Только тишина другая, не пустая, а как будто здесь час назад кто-то был, и этот кто-то – не я. Поезд пришёл в Тюмень в шесть утра, и я никому не сказала, что возвращаюсь на месяц раньше. Пусть будет сюрприз, думала я в плацкарте, разглядывая в окне белые сопки. Артём обрадуется. Он же ждёт меня двенадцать месяцев.
Я разулась в прихожей. Сумку с северного посёлка поставила у стены – тяжёлую, набитую всем сразу. На крючке висела чужая куртка. Серая, с капюшоном, не Артёмова. Я провела по ней рукой – ткань была холодной, тут не первый день. И пахла странно. Не одеколоном мужа. Чем-то цитрусовым, с горчинкой – не апельсиновым, именно мандариновым, с привкусом кожуры.
Я пошла на кухню. На столе стояла одна кружка – чужая, тёмно-зелёная, с надписью «Java». В раковине – одна тарелка. И на секунду я подумала: может, Артём подругу завёл? Сердце неприятно стукнуло. Но я тут же отмахнулась: подруге с одной тарелки не наливают.
Я толкнула дверь в свою комнату.
И вот тут я остановилась.
Всё было не так. Совсем не так. Мой стол – тот, за которым я работала восемь лет, – стоял не в центре, а у окна. К свету. На нём лежал чужой ноутбук – серебристый, не мой. Шкаф был развёрнут на сорок градусов и стоял теперь к двери боком. На стене, где раньше была моя репродукция с подсолнухами, висел календарь. И запах – тот же, мандариновый, плотный, обжитой.
А на подоконнике, в моём горшке – глиняном, горчичного оттенка, с трещиной на боку, заклеенной прозрачным скотчем, – торчал чужой цветок. Не мой плющ. Толстые мясистые листья с белыми полосками, торчащие во все стороны как маленькие ёжики.
Я не сразу поняла, что у меня дрожат руки. Я положила их на дверной косяк, чтобы остановить.
– Артём, – сказала я вслух пустой квартире.
Никто не ответил.
***
Я села на свой стул. То есть – на чужой стул. Мой стул куда-то делся. Этот был офисный, чёрный, с подлокотниками. Я сидела и смотрела на чужой ноутбук, и не могла понять – как.
Год назад я уехала. Двенадцать месяцев на северной вахте, методистом в нефтяной компании. Платили хорошо. Мы с Артёмом решили: я отработаю, и закроем половину ипотеки. Я оставила ему ключи от квартиры, ключи от моей комнаты – у меня была отдельная, потому что я работаю с документами, тишина нужна. Договорились созваниваться. И созванивались.
Я вспомнила последний разговор – позавчера. Он сказал: «Жду тебя через месяц, ничего не меняй в планах». Я не сказала ему, что меня отпускают раньше – на объекте сократили смену из-за карантина по гриппу, отправили домой на месяц. Хотела приехать без предупреждения. Поцеловать в щёку, увидеть глаза.
Я встала. Подошла к ноутбуку. Не открыла – чужое. Но пощупала пальцами клавиатуру. Тёплая. Кто-то на ней работал утром.
Я пошла в спальню. Там всё было как раньше. Только на тумбочке Артёма – таблетки. Не его обычные, от давления. Какие-то новые, в блистере, без коробки. Я взяла блистер, поднесла к свету, попыталась прочитать. Латиница, мелко. Не разобрала.
Я вернулась в свою комнату и села на пол.
Я просидела так, наверное, минут двадцать. Я думала о разном. Думала, что у Артёма любовник – глупо, но мысль такая мелькнула. Думала, что он сошёл с ума. Думала, что меня обокрали. И всё-таки больше всего я думала: где мой стол? Как он передвинул мой стол? Один он не справился бы. Стол дубовый, тяжёлый. Значит, был кто-то ещё.
И тут я услышала – ключ в замке.
Я не вышла. Я сидела на полу и слушала.
– Я дома, – сказал чужой мужской голос в пустой коридор. Просто так, по привычке.
И тут он зашёл. Не в спальню, не на кухню. В мою комнату. То есть – в комнату, которая была моя.
Он замер на пороге. Я подняла глаза.
Передо мной стоял мужчина лет тридцати с небольшим. Худой. В серой кофте на молнии – рукава были вытянуты до второй фаланги пальцев, как будто он их вечно тянет. Правое веко опускалось чуть ниже левого, на пару миллиметров. В руке – пакет из «Магнита».
– Здравствуйте, – сказал он спокойно. – А вы Вероника, видимо?
Я не сразу нашла слова.
– Видимо, – сказала я.
– Меня Лёша зовут. – Он не двинулся с места, не сделал ни шагу вперёд. – Артём не предупредил, что вы вернулись.
– Я не предупредила, – сказала я. – Что вы делаете в моей комнате?
Он помолчал. Потом сказал:
– Я тут живу.
***
Мы перешли на кухню. Он поставил пакет на стол, начал доставать – молоко, хлеб, апельсины. Двигался спокойно, как у себя. У себя.
– Сколько? – спросила я.
– Что – сколько?
– Сколько вы платите.
Он посмотрел на меня и сел напротив.
– Двенадцать тысяч в месяц. С марта. Всего семь месяцев получается – это восемьдесят четыре.
Я кивнула. Я была спокойна. Странно спокойна. Внутри что-то скрипело, как старая дверь, но снаружи я была спокойна.
– А договор у вас есть?
– Расписка. От руки.
– Покажете?
Он встал, ушёл в мою комнату, вернулся с листом. Я прочитала. Почерк Артёма – знакомый, наклонный. «Я, Тарасов Артём Викторович, сдаю комнату в квартире по адресу… Алексею Соколову, 1991 года рождения, за 12 000 рублей в месяц, начиная с 1 марта 2025 года…» Дальше – подписи.
Я положила лист на стол.
– А мужу можно позвонить? – спросил Лёша.
– Я сама ему позвоню.
Я достала телефон. Артём не брал. Я набрала второй раз. Третий. Не брал.
– Он на работе до семи, – сказал Лёша осторожно. – Сегодня. Я слышал, как он утром говорил по телефону.
– Через стенку?
– Через стенку.
Я посмотрела на него. Он сидел напротив меня, в чужой – моей – квартире, на чужой – моей – кухне, и говорил со мной так, как будто мы знакомы. И тут до меня дошло: для него я – неожиданность. Артём ему обо мне рассказывал, наверное. А мне о нём – нет.
– Лёша, – сказала я. – А вам Артём говорил, что у меня есть комната?
– Конечно. Он сказал, что вы уехали. Что вам это не нужно. Сказал – на год минимум.
Меня царапнуло – «вам это не нужно». С чего он решил, что мне не нужно? Я провела пальцем по краю стола.
– И вы поверили.
– А что я должен был? – Лёша пожал плечами. – Мне комнату сдавали. Я снял.
Я молчала. Он тоже молчал. Я разглядывала его. Серая кофта. Худой. В пакете – помимо молока – коробочка какая-то, я разглядела сбоку. Похожа на лекарство. Он перехватил мой взгляд и убрал пакет под стол.
– Вы будете кофе? – спросил он.
– Не буду.
– А я заварю себе. С дороги вам, наверное, надо.
– Я с дороги, но не с вашей.
Он улыбнулся. Криво.
– Понял.
***
Я ушла в спальню. Села на кровать. Нашу с Артёмом кровать. Я уже двенадцать месяцев на ней не спала.
Я слушала, как Лёша на кухне варит кофе. Как открывает шкафчик – тот, который слева от плиты, наш шкафчик с чашками. Как достаёт ложку, как стучит ею о края.
Я попробовала собрать мысли. Артём сдал мою комнату. Мою. Без меня. Без моего согласия. Не позвонил, не написал, не сказал ни разу за семь месяцев. И не одну неделю – семь месяцев. Это не порыв. Это решение. Спокойное, обдуманное, расписанное от руки.
Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Похожее на гнев, но не гнев. Скорее, оскорбление. Меня выставили за дверь моей собственной комнаты. И главное – зачем?
Восемьдесят четыре тысячи рублей. Что можно купить на восемьдесят четыре тысячи? Не машину. Не квартиру. Это даже на отпуск в приличное место не хватит. Тогда зачем?
Я снова набрала Артёма. Снова не взял.
Я посмотрела в зеркало, что висело на стене. Лицо было серое. Спина – прямая до неестественности, как будто на меня надели доску. Это привычка с вахты, я знаю. Полгода в спецодежде с жёстким корсетом – и тело само выпрямляется. Артём, когда я уезжала, сказал: «Ну ты прямо солдат». Сейчас бы сказал то же.
Я встала. Пошла в свою комнату. Лёши там не было – он на кухне с кофе. Я начала смотреть. Не как хозяйка – как следователь. Вот стол у окна. На нём – ноутбук, кружка со следом кофе, тетрадка в клетку, ручка. Кружка – не моя. Тёмно-зелёная, с надписью «Java». Парная той, что стояла на кухне.
Я открыла ящик стола. Своего стола, кстати. В ящике лежали бумаги Лёши. Я не стала рыться – не моё. Закрыла. Открыла другой – верхний. Там лежал сложенный листок. Я узнала почерк – Артёма. Развернула.
«Февраль – 18 000. Март – 22 000. Апрель – 31 000. Май – 47 000…»
Что это?
Дальше шли строчки: «Гемцитабин – 8 400. Цисплатин – 6 200. Анализы – 3 800…»
Я уставилась на листок. Это были лекарства. Какие-то лекарства. Дорогие лекарства. Каждый месяц – десятки тысяч.
И подпись внизу, Артёмовым почерком: «Маме».
***
Я сидела на полу с этим листком в руках, наверное, минут десять. Я пыталась понять. Я знаю, что такое цисплатин. Я методист в нефтяной компании, у нас на промысле фельдшер раз в год лекции читал – про охрану здоровья, про разные программы. Цисплатин – это химиотерапия. Это рак.
У Зои Петровны рак.
Мама Артёма. Шестьдесят семь лет, без двух недель шестьдесят восемь. Бывшая учительница биологии. Худая до того, что блузка висела на плечах, как на вешалке. Меня всегда не любила. Я её – не очень. Мы здоровались, и всё.
Я почувствовала, как немеют ноги.
И тут же ещё одно поняла. Если у Зои Петровны рак, и Артём всё это покупает – откуда деньги? У него зарплата семьдесят тысяч на заводе. Ипотека – тридцать пять. Остаётся тридцать пять. На жизнь, на еду, на бензин. Сорок семь тысяч в месяц на лекарства – с зарплаты не вытянет.
Восемьдесят четыре тысячи за семь месяцев. Двенадцать в месяц.
Господи. Поэтому он сдал.
Я не ослышалась, когда Лёша сказал «вам это не нужно». Это Артём ему так сказал. Артём ему так сказал, потому что не знал, как объяснить чужому человеку, почему он сдаёт чужую комнату. И не объяснил мне.
Почему не объяснил? Семь месяцев молчал.
Я положила листок на место. Закрыла ящик. Встала. Пошла на кухню.
Лёша допивал кофе. Поднял голову, увидел моё лицо.
– Что-то случилось? – спросил он.
Я села.
– Лёша, – сказала я. – А вы знаете, кому Артём отдаёт ваши деньги?
Он посмотрел на меня. Посмотрел внимательно, не сразу ответил.
– Знаю, – сказал он наконец.
– Откуда?
– Слышал. Через стенку.
Я кивнула.
– И что слышали?
– Что мама болеет. Что он каждый месяц ездит в больницу. Что лекарства дорогие.
– А мне почему не сказали?
– А я кто, чтобы говорить? Я жилец. Это его жена. Вы.
Я закрыла лицо руками. Я не плакала. Просто закрыла. Лёша молчал, не двигался. Через минуту я опустила руки.
– А вы сами, – спросила я, – что за лекарства у вас в пакете?
Он замер. Потом нагнулся, вытащил пакет из-под стола, поставил перед собой. Достал из него коробочку.
– Метотрексат, – сказал он.
– Это что?
– Тоже химия.
Я смотрела на него.
– Лёша, у вас… что?
– Лимфома, – сказал он спокойно. – Третья стадия. Ремиссия пока. Но химия – два раза в месяц.
Я молчала.
– Поэтому вы сняли эту комнату? – спросила я тихо.
– Поэтому, – сказал он. – Мне нужно было окно на восток. Я держу рассаду. Когда лежишь после капельницы, на потолок смотришь – с ума сходишь. А если у тебя рассада на подоконнике, и солнце с утра, и ты видишь, как они растут, – ты тоже немного растёшь. Я снимаю в Тюмени уже три года, переезжаю каждый раз, как нахожу квартиру с восточным окном. Эта – самая удобная. И тихая.
Я вспомнила – на кухне у окна и правда стояли ящики с землёй. Пять или шесть. Я их не заметила сразу.
– И поэтому вы не съехали, когда я приехала?
– Я съеду, – сказал он. – Если надо.
– А если не надо?
– Тогда останусь. – Он впервые улыбнулся по-настоящему. – Пока не помру или не выздоровею.
***
Артём пришёл в семь сорок. Я слышала, как он открыл дверь, как разулся, как тихо позвал:
– Лёша, ты дома?
И я вышла из спальни.
Он увидел меня – и не сказал ничего. Ни «здравствуй», ни «я не ждал». Просто стоял в коридоре, в куртке, с сумкой через плечо. Лицо у него было такое, какого я раньше никогда не видела. Не виноватое. Усталое. Как будто его наконец прорвало.
– Ника, – сказал он. – Ты раньше.
– Я раньше, – сказала я.
Мы стояли друг против друга в коридоре. Лёша на кухне стукнул ложкой, потом тут же затих – понял, что не время.
– Я тебе звонил, – сказала я. – Ты не брал.
– Телефон сел. – Он показал. – Я сейчас на зарядке поставил.
Я кивнула.
– Артём, – сказала я. – Мы можем поговорить?
– Сейчас, я разуюсь только.
Он разулся. Снял куртку. Пошёл за мной в спальню. Сел на кровать. Я села напротив, на стул. Он смотрел в пол.
– Артём, – сказала я. – Я нашла тетрадь.
Он поднял голову.
– Какую тетрадь?
– В моём столе. С расходами на лекарства. С маминой фамилией внизу.
Он закрыл глаза.
– Господи, – сказал он. – Ника.
– Артём, – сказала я. – Почему ты мне не сказал?
Он молчал. Долго. Потом начал говорить – тихо, как он всегда говорил с матерью, привычка. Я наклонилась к нему, чтобы слышать.
– Маме нашли опухоль в феврале. В лёгком. Третья стадия. Я узнал в тот же день, отвозил её в больницу. Она… она мне сказала: невестке ни слова. Я говорю – она же жена. А она – нет. Не хочу. Я знаю, что она меня не любит. Не хочу её жалости. Она работает на севере, пусть работает.
Я почувствовала, как у меня сжимаются скулы.
– Я тебе говорила, что я её не люблю?
– Никогда.
– Она мне это говорила? Что я её не люблю?
– Нет. Сама догадалась. Ты с ней холодно.
– Я с ней холодно потому, что она со мной холодно. Я её никогда не презирала. Артём.
Он молчал.
– Артём. Сколько уже?
– Восемь месяцев. Операция была в мае. Сейчас химия. Врачи говорят – держится, но впереди ещё долго.
– А деньги?
– Зарплата – туда. Сбережения мои – туда. Всё, что было. И я… я сдал комнату. Прости.
– А ты подумал?.. – Я не закончила вопроса. Я знала, что он подумал. Он подумал. Он семь месяцев думал.
– Я каждый день думал, – сказал он. – Каждый день звонил тебе и не говорил. Я знал, что ты приедешь и увидишь. Я знал, что ты разозлишься. Я думал – соберу до твоего приезда деньги, верну за комнату, и всё расскажу. Не успел. Я полгода не сплю, врач выписал какие-то таблетки – тоже не помогают.
Я смотрела на него и думала: вот мой муж. Сорок один год. Тихий, прячется от конфликтов. Между матерью и женой выбирает молчание – не потому что ему всё равно, а потому что он не умеет иначе. И трёт большим пальцем основание безымянного, как всегда, как будто проверяет, на месте ли кольцо.
Кольцо было на месте.
– Артём, – сказала я. – Поехали к маме.
Он поднял глаза.
– Сейчас?
– Сейчас.
***
У Зои Петровны в подъезде пахло мокрыми тряпками и старым линолеумом. Лифта в их пятиэтажке не было. Мы поднимались на пятый этаж, и я слышала, как Артём дышит – тяжело, как будто это ему трудно. Хотя, наверное, и правда трудно. Каждый раз ходить сюда и видеть.
Зоя Петровна открыла нам сама. Она была в халате – синем, длинном, с завязками. На голове – платок. Раньше она платков не носила.
– Артёмушка, – сказала она. – Ты что так рано? – И тут же увидела меня.
Замерла.
Я стояла на пороге и смотрела на неё. Она стояла напротив и смотрела на меня. Между нами – коврик с надписью «Добро пожаловать», который висел тут, наверное, ещё с девяностых.
– Здравствуйте, Зоя Петровна, – сказала я.
Она ничего не ответила. Повернулась, ушла на кухню. Артём посмотрел на меня виновато, шагнул за ней. Я разулась и пошла следом.
Мы сели за стол. Втроём. Зоя Петровна поставила чайник, не глядя на меня. Спина у неё была прямая, как будто кость. Худая до того, что халат висел на плечах, как на вешалке. На скулах – бледно-жёлтый оттенок, который не уходил даже к вечеру.
– Зоя Петровна, – сказала я. – Я знаю.
Она замерла с чайником в руках.
– Что вы знаете? – спросила она тихо.
– Всё. Что вы болеете. Что Артём платил за лекарства. Что он сдал мою комнату.
Она поставила чайник. Села.
– Артём, – сказала она. – Я тебя просила.
– Мам, – сказал он. – Она нашла сама.
Зоя Петровна опустила голову. Я смотрела на её платок – серый, в мелкую клетку, повязанный туго, узлом сзади. Раньше у неё были волосы до плеч, она всегда ходила с пучком на затылке. А сейчас – платок.
– Зоя Петровна, – сказала я. – Снимите платок.
Она подняла глаза. Я никогда не видела её такой – испуганной.
– Зачем?
– Я хочу видеть.
– Ника, – сказал Артём. – Не надо.
Но она уже подняла руки. Развязала узел. Сняла платок.
Я смотрела на неё, на её голую голову – неровную, с пучками отросших коротких волос в одних местах и пустотой в других. Я смотрела и думала: вот женщина шестидесяти семи лет, которая всю жизнь учила детей биологии, которая держала спину, как солдат, которая считала, что я её не люблю. Сейчас она сидела передо мной без платка, и я её любила.
Не знаю, как это объяснить. Просто вот любила. С этой минуты. Может, потому что увидела её настоящей. Может, потому что у меня сердце разорвалось.
– Зоя Петровна, – сказала я. – Почему вы не сказали мне?
Она долго молчала. Потом сказала – глухо, в стол:
– Я не хотела вашей жалости. Я знаю, как вы ко мне относитесь. Я думала – ну скажет Артём, она будет приходить из вежливости, готовить из вежливости, лекарства покупать из вежливости. А мне не нужна вежливость. Мне нужно либо любовь, либо ничего. Я лучше – ничего.
Я смотрела на неё.
– А я вас не любила, – сказала я и помолчала. – Знаете, почему?
Она подняла глаза.
– Потому что вы меня не любили. Я думала – ну я же не виновата, что Артёму с матерью повезло, а мне – нет. Я думала – она меня терпит. Я отвечала тем же.
– А я вас… – она запнулась. – А я вас боялась.
– Меня?
– Да. Молодая, успешная, едете на север деньги зарабатывать. А я – пенсия восемнадцать тысяч и квартира на пятом этаже. Я думала, вы меня в грош не ставите.
Я почувствовала, как у меня дрожит подбородок.
– Зоя Петровна, – сказала я. – Я вахтовый методист. Я не успешная. Я просто работаю.
– Вы работаете там, куда меня бы не взяли. И учились вы в институте. И квартира у вас своя. И муж у вас мой сын. – Она сказала «мой сын» так, как говорят «моё всё». – У меня же только Артём остался. Отец его умер двадцать лет назад. Я его одна тянула. И он у меня один.
Я молчала.
– Зоя Петровна, – сказала я. – Я тоже одна.
Она посмотрела на меня. Долго.
– У меня мама умерла, когда мне было шестнадцать, – сказала я. – Папа спился, я с ним не общаюсь. Сестёр-братьев нет. У меня только Артём.
Она поморгала.
– А я не знала.
– А вы не спрашивали, – сказала я тихо.
Артём сидел между нами, опустив голову. Чайник вскипел и щёлкнул.
Зоя Петровна встала. Налила нам чай.
– Простите меня, – сказала она. – Что не сказала.
– И вы меня простите, – сказала я. – Что не приехала раньше.
Она положила платок на стол. Голову не покрыла.
Так и пили чай. Втроём. Без платка.
***
Мы вернулись домой в одиннадцать. Лёша уже спал у себя. То есть – у меня. Я постояла у двери его комнаты, послушала. Дышит спокойно.
Мы с Артёмом легли. Я лежала и смотрела в потолок. Я думала о Зое Петровне, о её голой голове, о её словах «я лучше ничего». Я думала о том, что она боялась меня – меня, которая боялась её. И обе мы прожили семь лет в этой обоюдной глупости.
Я думала о Лёше. О том, что он три года ищет квартиру с восточным окном. О том, что ему тридцать четыре, и ему сказали «год». О том, что он держит рассаду, потому что ему нужно видеть, как кто-то растёт. О том, что он завтра пойдёт на химию, и потом ляжет, и будет смотреть на свои ящики с землёй, и они будут расти за него.
Я думала о муже. О том, что он тихий, что он молчит, что он трёт пальцем кольцо. О том, что он семь месяцев нёс это один. И о том, что он мог бы и дольше – но я приехала.
– Ника, – сказал Артём в темноте. – Прости меня. Я завтра скажу Лёше – пусть съезжает.
– Нет, – сказала я. – Не говори.
Он замолчал.
– Не скажешь?
– Нет. Пусть остаётся.
– Ника, ты что?
– Я что? – Я повернулась к нему. – А куда он пойдёт? Ему окно на восток нужно. Ему рассада нужна. Ему – чтобы мы рядом были. Пусть остаётся.
– А ты где работать будешь?
– Я найду угол. На кухне устроюсь. Или в спальне.
Артём долго молчал.
– Спасибо, – сказал он.
– Не за что, – сказала я.
И я подумала: вот семья. Не та, которая по крови. Та, которая собралась поневоле, по случаю, по чужому горшку с чужой хавортией. Я, муж, его мать, чужой парень с лимфомой. И это не плохо. Это вообще – хорошо.
***
Прошло две недели.
Я устроила себе рабочее место в спальне – маленький столик у окна, лампа, ноутбук. Утром после душа я иду на кухню, и там Лёша варит кофе. Он научился варить хорошо – с пенкой. Себе и мне. Иногда и Артёму, если он не уехал на завод.
Я хожу к Зое Петровне через день. Готовлю ей бульон – она просила. Стираю и глажу её платки – у меня теперь дома целая стопка, привожу свежие, забираю старые. Она сидит на табуретке на кухне и рассказывает мне про учеников. Тех, которые сорок лет назад сдавали ей биологию. Теперь они уже бабушки, у них внуки. Один из её учеников стал ректором института, она этим гордится. Я слушаю, киваю, доливаю ей чай. Иногда мы молчим – долго, спокойно, без неловкости.
Лёша на химии раз в две недели. После капельницы он два дня лежит. Мы с Артёмом ему еду на тарелке носим к двери. Он не хочет, чтобы мы его видели в эти два дня. Мы понимаем. Когда он выходит – мы делаем вид, что не было.
Моя бывшая комната теперь окончательно его. Я туда захожу только полить цветок.
Хавортия растёт.
В пятницу я зашла – он работал за столом, в наушниках. Не услышал меня. Я подошла к подоконнику. Глиняный горшок горчичного цвета, на боку трещина, заклеенная прозрачным скотчем. Толстые мясистые листья с белыми полосками, торчащие во все стороны как маленькие ёжики.
Я налила воду из лейки. Полила.
И тут же подумала: цветок я не выкину. И стол пусть стоит у окна. Так лучше – солнце на клавиатуру, утром тепло.
Лёша обернулся. Снял наушники.
– О, – сказал он. – Полили?
– Полила, – сказала я.
– Спасибо.
Я улыбнулась.
– Лёш, – сказала я. – А что это за масло у вас? От которого вся куртка пахнет?
Он удивился.
– Мандариновое. Эфирное. Я его в платок капаю и в карман кладу. От тошноты после капельницы помогает. А что?
– Ничего, – сказала я. – Просто запах хороший.
Я вышла. Спустилась в ближайшую аптеку. Купила маленький флакон – мандариновое, эфирное.
Дома капнула себе на запястье. Стало пахнуть тем же.
Я подняла руку к лицу, вдохнула.
Это был уже не чужой запах.
Это был мой.
***
Артём пришёл с работы, увидел меня на кухне. Я резала овощи на ужин. Он подошёл сзади, обнял. Я почувствовала, как он трёт большим пальцем основание безымянного – проверяет, на месте ли кольцо. Кольцо было на месте.
– Слушай, – сказал он. – А у мамы на следующей неделе день рождения. Шестьдесят восемь.
– Помню, – сказала я. – Я уже подарок купила.
– Какой?
– Платок. Шёлковый, синий. Под её халат.
Он засмеялся. Поцеловал меня в висок.
А я подумала – вот мне тридцать восемь, ближе к сорока. Я год назад уехала зарабатывать на ипотеку. Вернулась в чужую квартиру. И эта квартира, оказывается, моя. Просто не такая, как я думала. И семья у меня, оказывается, есть. Просто не такая.
Хавортия в чужом – моём – горшке стоит у окна, на восток. Утром на неё падает солнце. Она пьёт его и растёт.
Чужой цветок был уже не чужой.
Он был мой.