Возникла идея рассмотреть героев Ли Джун Ги по шкале Фицпатрика. Это шкала фототипов и оттенков кожи от кельтского и нордического до африканского. Нет, это не антропологический маркер и не линейка расовой дискриминации. Помимо этой шкалы существует еще пять подобных классификаторов, а самый подробный (Робертса) насчитывает до пяти тысяч оттенков кожи. Все эти классификаторы всего лишь объясняют дерматологическую реакцию кожи на солнце. Например, становится понятно почему светлокожие обгорают красным помидором, а темные, в свою очередь, загорают хорошо и ровно.
Однако в Азии - загорать - табу. Столетиями там существовал культ светлой кожи. Более того, в наше время от этого культа никто отказываться не собирается. В корейской культуре кожа давно несёт смысловую нагрузку. Белая, почти фарфоровая кожа исторически ассоциировалась с аристократией и даже интеллектом! Бледный - значит, не работающий под солнцем. А вот тёмная кожа - это тело, которое было в битве, в труде и страсти. И тут я замечу, что Ли Джун Ги как актёр отлично этой культурлогической дуальностью пользуется.
Я заметила, что в разговорах о Джунги постоянно возникает один и тот же вопрос - он беленький или смугленький? И вроде бы ответ давно известен. Его естественный тон - южный (кёнсанский мужчина!), тёплый, медово-карамельный (по шкале Ф где-то между тройкой и четвёркой). Но на экране и фотосъёмке мы регулярно видим совсем другого Джунги - бледного, почти фарфорового, в ауре изящной и отстранённой эстетики.
Как Джунги попал в этот, не совсем свойственный ему код? Ну вот - актёрской тропинкой. Реальность показывает нам Джунги тёплым, живым, карамельно-медовым, человеческим. А индустрии он выдает зачастую образы, которые требуют иного визуального языка.
Но далеко не так обстоит дело с образами героев кино, над которыми он работает. Джунги уникален именно тем, что превращает каждую деталь своего тела в инструмент повествования, и оттенок кожи - один из самых тонких и недооценённых из них. Вот, присмотритесь.
Гонгиль: путь обеления
Гонгиль - один из самых парадоксальных персонажей в истории корейского кино. Человек без статуса становится живым воплощением красоты как таковой. Причём эта красота - вне социальных категорий.
Цвет кожи тут выступает своеобразным хронографом. Визуальный маршрут Гонгиля - это буквально история его обеления. В первых сценах мы видим лицо Гонгиля в том самом тёплом оттенке, свойственным самому Джунги. Он уличный артист, от солнца не защищён. Да, он чутка светлее своих собратьев по труппе, но только лишь потому что амплуа травести требовало не огрубляться.
Это самое амплуа становится и его социальным лифтом. Гонгиль специализируется на женских ролях и каждый уровень исполнения требует от него все более плотного, и более светлого грима. Чосонские женщины белили лицо рисовой пудрой. Чем знатнее дама, тем непроницаемее маска. Гонгиль, поднимаясь по ролевой лестнице - от простолюдинки до наложницы и дальше - до матери государя - буквально аристократизируется слой за слоем. Роль матери Ёнсангуна, убитой придворными интригами, становится его кульминационным образом. Бумажно-белое лицо, цветочный венец, красные губы. Это уже не человек, а обвиняющая маска, символ.
Социальная структура Чосона ставила бродячих артистов ниже крестьян - фактически вне системы. Гонгиль - самое бесправное существо в фильме. Но именно он оборачивает этот мир в самые разные полутона.
Через его лицо зрители видят нежность, ужас, власть, жертву и свободу. Режиссёр Ли Джун Ик намеренно строит образ на этом противоречии. Тот, у кого нет лица (в социальном смысле), оказывается единственным, у кого есть лицо в смысле эстетическом.
Роль Гонгиля обнулила все предыдущие карьерные правила в корейской киноиндустрии. Никому не известный 23-летний актёр помимо всех своих наград получил народное звание “наследного принца” - то есть человека, чей статус определяется рождением, а не заслугами. Сколько Джунечка не объяснял в интервью, что Гонгиль - результат трудов и актерских стараний, публика все равно посчитала, что красота дана ему свыше.
Го Сын Сок - не Байрон, а другой
Го Сын Сок - это принципиальный антигерой в ранней карьере Ли Джун Ги. Это персонаж, который буквально движется в обратную сторону от Гонгиля по шкале эстетического совершенства, и именно в этом его художественная ценность.
В начале фильма Го Сын Сок появляется эффектным красавчиком. Тёмные волосы (та самая стрижка шэгги, за которую Джунги извинялся перед всеми корейскими мужчинами спустя 20 лет) бледная кожа, отстраненный взгляд. Продюсеры явно воспользовались послевкусием “Короля и Шута” и показали зрителю иманно ту эстетическую картинку, которую те хотели видеть. Но это ловушка. Белизна здесь - не аристократическая нота и не красота-судьба. Красивый Сын Сок - он просто для эффектного кадра. Дальше, образ эстетически упрощается, но усложняется духовно.
Как только Го Сын Сок выходит на улицу и берётся тренировать немолодого папочку, то он начинает "темнеть" в прямом и переносном смысле. Пот, уличный свет, физкультура и спорт делают своё дело. Кожа становится живой, тёплой и неидеальной. Обнажается шрам, мы узнаём историю этого шрама. И он оказывается не свидетельством силы, а скорее меткой уязвимости. Но он также говорит нам, что этот человек получал удары и не сломался.
Сценарная коллизия фильма строится на изящном перевороте. Го Сын Сок понимает, что сила, которую он накапливал как защиту от уязвимости, сама по себе уязвима. Папочка, который идёт на заведомо проигрышный бой ради дочери, сильнее чемпиона нелегального ринга. Это и есть та внутренняя тема, которую Ли Джунги хотел сыграть. Не красоту, а трансформацию через чужое мужество.
Джунги осознанно выстраивал Го Сын Сока как антипода своей предыдущей роли. Если Гонгиль двигался от живого к фарфоровому, от тёплого к белому, от конкретного к символическому, то Го Сын Сок идёт ровно в противоположном направлении.
Мы как раз видим движение от образа (и позы) к человеку, от маски к лицу и ранимому мальчику. Неловкая улыбка, расплывающаяся на чуть желтоватом и неправильно-круглом лице Го Сын Сока - принципиальная деталь финала.
Ли Су Хён: поры, пот и нуар
Мой любимый герой первого корейского нуара - Ли Су Хён. Принципиально загоревший, принципиально неровный, принципиально с крупными порами… и самый красивый Джунин герой (имхо). Возможно, что Ынсом из "Меча Арамуна", с его веснушками и обветренной кожей, спустя 18 лет оспорит настоящую красоту по-корейски. Но всё равно. Сухён - всегда вне конкуренции.
Сухёна мы видим в четырёх ипостасях. Нежным и травмированным мальчиком, угрюмым кротом в банкогской банде (он там не только сгорел под тайским солнцем, но и оброс как дикобраз), затем Кей-кымдаль (также бравирующий загаром и золотыми цацками), и, наконец, встревоженный Сухён, который в шоке от необратимости навороченных им дел.
Конечно, в оттенках кожи Сухёна кроется и дьявол деталей. Он чуть светлее, когда идёт под дождиком с Ари. Он темнеет, когда признаётся ей в том, что сломан. Он почти углекоп, когда "крот" Он светлеет, когда растёт карьерно в статусе бандита. Он внезапно скульптурно-рельефно золотистый (роскошный!) , когда обещает никуда не уходить (от Ари). Все оттенки золота у Сухёна - сугубо по делу.
Ли Су Хён - это та роль, где Джунги окончательно разорвал договор с собственной фарфоровой красотой и выбрал территорию, где красота существует вопреки, а не благодаря.
Я тут вычитала, что канал MBC изначально подавал Сухёна через остаточный капитал "наследного принца" и кконминама. В анонсах фигурировал образ "красивого мужчины" с тайной. Но Джунги сыграл ровно противоположное. Он показал, что красота, которую не надо беречь, красивее красоты, которую берегут. Гонгиль был красив потому, что его оберегали. Сухён красив потому, что его не защищали ни обстоятельства, ни он сам. И вот эта незащищённая красота, прожжённая тайским солнцем и собственными ошибками - самая мощная, какой бы загорелой она не была.
Ен и его оттенки
Ильджимэ, Ен-и, Ли Гём...Ребёнок, который как раз наследный принц по самому, что ни на есть рождению, но судьба повернула его совсем в другую сторону. Он вырос простолюдином и даже, вспомнив всё, предпочёл остаться простолюдином. Но Ёну это принятие далось тяжело. Возможно даже и не далось. Сложно понять почему. Наверное, потому что статус от рождения сам по себе подобен божественному чуду.
Оттенки кожи Ёна тоже меняются в зависимости от ситуации. Когда Ён просто Ён и ничего не помнит, он оливково-золотой, просто румяная булочка. Но по мере узнавания и погружения в историю своей семьи герой аристократически бледнеет, потом снова маскируется под простолюдина, потом он снова аристократ… Так он перескакивает с одного образа в другой и, в конце концов, остаётся где-то посредине - под цветущей сливой.
Мне вообще кажется, что Ильджимэ это, пожалуй, самый оттеночно сложный из образов Джунги именно потому, что здесь красота не инструмент и не парадокс, а палимпсест. Под каждым слоем тона Ёна прячется предыдущий, и все они существуют одновременно.
Почему ему так трудно принять себя? Ён знает правду. Его отец был убит из зависти к самому факту его существования, потому что "два солнца не могут быть на одном небе". Отречение от статуса - это не смирение, это повторное согласие на несправедливость.
Именно в моменты максимального внутреннего напряжения между "кем я рождён" и "кем выбрал быть" кожа Гёма/Ёна то аристократически бледнеет, то внось начинает золотится на солнце. И вовсе не от грима, а от чего-то, что Джунги умеет делать лицом изнутри.
Продолжать дальше? Всем же наверное интересно, когда я доберусь до Соши?