– Петровна, ты ему еще кубиков пять этого витаминного комплекса всади, а то совсем с лица спал, – Инна подтолкнула ко мне Виктора, который переступал порог фельдшерского пункта так, словно под ногами у него был зыбучий песок.
Я молча обтерла руки антисептиком. Запах спирта на мгновение перебил тяжелый, сладковатый аромат дешевых духов Инны. Виктор сел на кушетку, глядя в одну точку. Мужику едва за пятьдесят, крепкий был хозяин, а сейчас – кожа да кости, и взгляд такой, будто он под глубоким наркозом, хотя анамнез, который мне Инна «рисовала» последний месяц, говорил лишь о легком переутомлении.
– Витя, на что жалуемся? – я приложила холодный раструб стетоскопа к его груди.
Сердце частило, как испуганный заяц. Брадикардия сменялась аритмией, зрачки – в точку, реакция на свет вялая. Симптоматика была знакомая, но совсем не «витаминная».
– Да всё нормально, Оль, – прошелестел Виктор. Голос у него был плоский, без интонаций. – Инночка говорит, весна, авитаминоз. Она сама мне дома колет, что ты прописывала... Только слабость вот.
Инна за его спиной активно закивала, прижимая к груди пухлую сумочку. Я посмотрела на её руки – пальцы мелко дрожали, а ногти были обкусаны под корень. Нервничает соседка.
– Сама колешь? – я приподняла бровь, набирая в шприц обычный физраствор для вида. – И что же ты ему колешь, Иннуш?
– Так то, что ты в прошлый раз давала! В ампулах таких, розовых. Сказала же – для бодрости.
Я не давала ей розовых ампул. Я вообще ничего ей не давала, кроме настойки пустырника. В моей голове щелкнул «диагностический затвор». Розовые ампулы в наших краях – это рецептурный препарат, который местная аптекарша продает из-под полы любителям «успокоиться» до состояния овоща.
– Понятно. Бодрость, значит, – я ввела иглу в предплечье Виктора. Он даже не поморщился. – Ты, Витя, полежи пять минут. А мы с Инной в сенях про дозировку потолкуем.
Мы вышли в прохладный коридор пункта. Я прислонилась к косяку, рассматривая Инну как любопытный биологический препарат.
– Слушай меня внимательно, соседка. Если ты его еще неделю попоишь этой «розовой бодростью», Виктор твой до наследства не дотянет – откажут почки. А патологоанатом в районе, в отличие от меня, парень дотошный. Найдет в крови такое, что избушка твоя на ближайшие десять лет сменится на казенный барак.
Инна побледнела так, что стали видны все мелкие морщинки вокруг рта. Она открыла рот, хотела что-то выкрикнуть, но я приложила палец к губам.
– У Виктора участок за домом, тот, что к сосняку выходит. Тридцать соток. Он ему от деда достался, в собственность еще до вашего брака оформлен. Ты же его из-за этой земли «витаминизируешь»? Хочешь признать невменяемым и переписать всё на себя, пока он соображать перестал?
– Ты чего несешь, Петровна?! – зашипела она, озираясь на дверь. – Я его спасаю! Он же пил... раньше.
– Не лги врачу, Инна. У него печень чистая, я по анализам вижу. А вот то, что ты дарственную на этот участок уже у нотариуса подготовила – в деревне сороки на хвосте принесли.
Я сделала паузу, наслаждаясь её страхом.
– Мне нужен этот участок. Тот кусок, что граничит с лесничеством Матвея. Пятнадцать соток. Оформишь на меня как переуступку или продажу за копейки. А я... я сделаю так, что Виктор будет «тихим» и послушным, но живым. И никакая экспертиза ничего не найдет.
Инна смотрела на меня, и в её глазах ужас медленно сменялся пониманием. Она увидела во мне не фельдшера, а зеркало своей собственной гнили.
– А если не соглашусь? – выдавила она.
– Тогда прямо сейчас я вызываю наряд. Улики у тебя в сумке, я же вижу, как ты ампулы прячешь. Выбирай: или мы делим этот пирог, или ты едешь в райцентр в наручниках.
В этот момент дверь пункта скрипнула, и на пороге появился Матвей. Он принес охапку свежего зверобоя для моих настоек.
– Петровна, я тут... – он осекся, глядя на наше напряженное противостояние.
Инна дернулась, схватилась за ручку сумки и прошептала: – Хорошо. Вечером приду.
Она почти выбежала из здания, забыв про мужа, который так и остался лежать на кушетке. Я посмотрела на Матвея, на его широкие плечи и честные глаза. Он и не догадывался, какую цену я только что назначила за наше будущее спокойствие под сенью того самого сосняка.
***
Вечер в деревне пахнет прелой травой и дымом из бань, но в моем кабинете застыл запах формалина и страха. Инна пришла, когда на часах было начало десятого. Она проскользнула в дверь, прижимая к себе папку, и сразу заперла засов.
– Принесла? – я даже не подняла головы от журнала учета препаратов.
– Оля, ты хоть понимаешь, что ты делаешь? – голос Инны сорвался на свист. – Это же шантаж. Чистой воды статья. Если я пойду к участковому...
Я медленно подняла взгляд. В моих глазах, наверное, отразился тот самый «врачебный цинизм», от которого у пациентов холодеет затылком.
– К кому пойдешь? К Степанычу? Которому я в прошлом месяце внука от крупа спасла, пока скорая из района три часа по ямам прыгала? Сходи. Расскажи ему, как ты мужа психотропами кормишь.
Инна сглотнула. Она положила папку на стол. Внутри были бумаги на те самые тридцать соток. Пятнадцать из них – лакомый кусок с вековыми соснами – теперь должны были стать моими.
– Тут договор купли-продажи. Сумма символическая, как ты и хотела. Но Витя... он же не подпишет. Он сейчас даже ручку держать не может, рука ходуном ходит.
– Подпишет. Я поставлю ему капельницу с детокс-раствором. На полчаса сознание прояснится, взгляд сфокусируется. Ты в этот момент подсунешь бумаги. Скажешь, что это заявление на субсидии по дровам. Он подпишет всё, что угодно, лишь бы ты перестала его «лечить».
Я видела, как в глазах Инны мелькнуло отвращение. Но не ко мне, а к самой себе. Она понимала: я даю ей шанс довести дело до конца, но забираю половину добычи.
– А дальше что? – спросила она. – Если он очнется и поймет, что земли нет?
– А он не очнется до конца, Инна. Я буду выписывать ему поддерживающую терапию. По одной ампуле в три дня. Жить будет долго, обузой не станет, но и в суд не пойдет. Будет сидеть на крыльце, на сосны смотреть. Только сосны эти будут уже за моим забором.
Мы пошли к ним. Дом Виктора встретил нас тишиной. В воздухе витал густой, липкий запах немытого тела и прокисшей каши. Виктор лежал на кровати, уставившись в потолок. Его пальцы судорожно перебирали край одеяла.
Я достала систему. Вены у него были спавшиеся, пришлось повозиться. Когда прозрачная жидкость потекла по трубке, я присела рядом на табурет.
– Зачем тебе это, Петровна? – тихо спросил он через десять минут. Взгляд его действительно начал проясняться, но в нем не было надежды. Только бесконечная, черная усталость.
– Лечу я тебя, Витя. Чтобы ты не мучился. Чтобы тихо всё было.
– Инна сказала... она сказала, ты поможешь.
– Помогу. Подпиши вот здесь. Это чтобы фельдшерский пункт тебе лекарства бесплатно выделял. Помнишь, ты хотел, чтобы всё по совести было?
Виктор посмотрел на жену. Инна стояла в дверях, вцепившись в косяк так, что побелели костяшки. Она не смела смотреть ему в глаза.
– По совести – это хорошо, – прошептал он и поставил неровную закорючку под диктовку моего указательного пальца.
Я спрятала листы в сумку. Дело сделано. Пятнадцать соток у леса – мой будущий рай с Матвеем.
– Ну вот и всё. Отдыхай, Витя. Инна, завтра зайдешь за новой порцией «витаминов».
Я вышла на крыльцо. Воздух был чистым, прохладным. Я уже видела, где поставлю беседку, как Матвей будет рубить там дрова, и как никто не посмеет нарушить нашу идиллию. Но когда я дошла до своего дома, телефон в кармане завибрировал.
Сообщение было от аптекарши из района: «Ольга, та партия ампул, про которую ты спрашивала... Оказалось, это не просто седатив. Там примеси. Накопительный эффект дает необратимый отек мозга через месяц использования. Твоя соседка брала их пачками. Если муж еще жив – это чудо».
Я замерла у калитки. Я поняла, что Инна не просто хотела «тихого» мужа. Она целенаправленно вела его к черте. И я только что стала соучастницей убийства, за которое получила кусок земли.
В этот момент со стороны дома Виктора раздался короткий, захлебывающийся крик.
***
– Оля, он не дышит! Оля! – истошный вопль Инны разрезал ночную тишину деревни.
Я даже не обулась. Накинула изумрудный халат прямо на ночную сорочку и бросилась через огород. Колючая малина больно хлестнула по лодыжкам, но я не почувствовала. В голове пульсировала только одна мысль: отек мозга. Инна передозировала его раньше, чем я успела вступить в свою партию.
В доме пахло смертью. Виктор лежал на полу, закинув голову. Его лицо приобрело тот специфический сероватый оттенок, который не спутает ни один хирург. Инна билась в истерике рядом, размазывая тушь по щекам.
– Я просто хотела... еще чуть-чуть... чтобы он не кричал, – скулила она.
Я оттолкнула её. Пальцы привычно легли на сонную артерию. Пусто. Зрачки широкие, на свет не реагируют. Всё. Анамнез завершен летальным исходом. Я медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает не жалость, а ярость – мой план летел в тартарары из-за глупости этой бабы.
– Заткнись, – холодно бросила я. – Ты его убила. Твой «витаминный комплекс» сделал свое дело.
– Мы его убили, Петровна! – Инна вдруг вскочила, и её глаза сузились. – Ты знала! Ты видела ампулы! У тебя в сумке бумаги на землю! Если я пойду на дно, ты пойдешь следом!
Я посмотрела на неё. В этот момент я поняла, что эта женщина опаснее любого вируса. Она была готова жрать всех вокруг, лишь бы выжить.
– Послушай меня, Инна. Сейчас ты вызовешь полицию. Скажешь, что Вите стало плохо, он упал. Я подтвержу, что у него было больное сердце. Ампулы... ампулы ты сейчас отдашь мне. Все до единой. И бумаги.
– А земля?! – выдохнула она.
– Земля останется у тебя. Вся. Мне не нужен участок, за который меня в кандалы закроют. Живи на нем сама. Если сможешь.
Инна трясущимися руками выгребла из шкафчика остатки препарата. Я забрала их и вышла.
Утром деревня гудела. Виктора похоронили быстро – «сердечко не выдержало, бедолага». Инна ходила в черном платке, поджав губы. Она стала полноправной хозяйкой всех тридцати соток. А я... я смотрела из окна пункта, как она ставит новый забор. Тот самый, за которым должны были быть мы с Матвеем.
***
Через неделю я встретила Инну у магазина. Она выглядела постаревшей на десять лет. Глаза бегали, руки постоянно теребили край платка. Она купила бутылку водки и пачку снотворного.
– Ну как, Инна? Спится на новой земле? – тихо спросила я, проходя мимо.
Она вздрогнула, и я увидела в её взгляде не торжество, а липкий, удушливый ужас. Она знала, что я знаю. И знала, что теперь каждый шорох в пустом доме, каждое скрипнувшее дерево в сосняке будет для неё голосом Виктора. Она победила, но эта победа стала её личной камерой одиночкой. Её спесь испарилась, оставив только серую, дрожащую тень женщины, которая боится собственной тени.
***
Я сидела на крыльце, глядя на медные пряди своих волос, выбившиеся из-под косы. В руках я сжимала те самые бумаги на землю, которые так и не уничтожила. Пятнадцать соток тишины. Цена им – человеческая жизнь и моя чистая совесть, от которой остались одни ошметки.
В этой деревне всё не так просто. Мы лечим симптомы, но игнорируем саму болезнь, пока она не сжирает нас изнутри. Я хотела построить рай на костях, а в итоге осталась в своем фельдшерском пункте, запертая в одном секрете с убийцей. Теперь мы связаны крепче, чем любые супруги. И это, пожалуй, самое страшное лекарство, которое мне когда-либо приходилось принимать.