«Плохо дело», - выдохнул Ежов, едва Фриновский переступил порог наркомовского кабинета. Нарком внутренних дел, которого ещё недавно рисовали на плакатах в ежовых рукавицах со змеёй, затравленно оглянулся на дверь и добавил тише: «Берия назначен вопреки моему желанию. Боюсь, что всё будет вскрыто и рухнут наши планы».
Шёл август тридцать восьмого, и человек, державший в страхе полстраны, впервые ощутил этот страх на собственной шкуре.
Вот и подумайте, читатель: нарком госбезопасности, кандидат в Политбюро, этот человек за полтора года «ежовщины» завизировал репрессивные списки на сотни тысяч, а теперь сам превращался в загнанную крысу.
В августе 1938-го Сталин прислал ему первого заместителя из Тбилиси, и Лаврентий Берия привёз с собой целую команду верных людей, готовых разобрать ежовскую машину по винтикам.
Первым посыпался ближний круг. Восьмого сентября Михаила Фриновского, ежовскую правую руку, бывшего анархиста с рваным шрамом через всё лицо и кулаками размером с детскую голову (так описывали его современники), поставили на пост наркома Военно-морского флота, тут же присвоив командарма первого ранга.
Повышение выглядело почётным, ноэто была ловушка. Один за другим отправлялись на Лубянку начальники отделов и управлений, которых Ежов расставлял по ключевым постам.
«Звонишь в наркомат, говорят, что уехал в ЦК, звонишь в ЦК, отвечают, что уехал в наркомат, посылаешь на квартиру, а он вдребезги пьяный валяется», — так Сталин позже описывал авиаконструктору Яковлеву последние месяцы своего наркома. Яковлев запомнил и другую фразу вождя, произнесённую на кремлёвском ужине уже после развязки: «Ежов - негодяй! Много невинных сгубил».
При обыске ежовской квартиры в Кремле, к слову, обнаружили за книгами несколько бутылок водки, рассованных по разным шкафам (чтобы всегда была под рукой), и пакет с четырьмя сплющенными пулями, и каждая завёрнута в бумажку с надписью: «Зиновьев», «Каменев», «Смирнов» (в бумажке с надписью «Смирнов» было две пули, потому что в него стреляли дважды).
К осени тридцать восьмого Ежов понимал, что его раздавят, и метался. Рядом с ним, правда, были люди, которые метаться не привыкли. Ефим Евдокимов, бывший полпред ОГПУ на Северном Кавказе и «крёстный отец» чекистской группировки, ещё в январе на пленуме ЦК почуял неладное. Протоколы допроса Фриновского сохранили его тревожную фразу, брошенную на даче у Ежова: «Подбираются и под нас».
Евдокимов к тому моменту уже ушёл из органов на партийную работу, был первым секретарём Ростовского обкома, а в мае тридцать восьмого его перевели на пост заместителя наркома водного транспорта (наркомом по совместительству числился сам Ежов, так что далеко Евдокимов не ушёл).
Своих северокавказских чекистов он контролировал крепко. Именно он в своё время протолкнул на должность начальника отдела охраны правительства Израиля Дагина, комиссара госбезопасности третьего ранга.
Дагин отвечал за безопасность Сталина и всего Политбюро, знал схему постов в Кремле, маршруты кортежей и порядок оцепления Красной площади в праздники. Характер у него был под стать должности: именно Дагин по указанию Ежова лично избил Ягоду накануне марта тридцать восьмого (об этом он сам рассказал после своего ареста).
По версии следствия, именно этот человек должен был превратить парадную площадь в место нападения.
На допросе 26 апреля 1939 года Ежов рассказал следователю Кобулову, как родился план.
«Безвыходность положения привела меня к отчаянию, толкавшему на любую авантюру», — признавался бывший нарком.
Четвёрка договорилась, что седьмого ноября, когда после парада войска разойдутся и на площадь хлынут колонны демонстрантов, Дагин «путём соответствующего построения колонн» создаст искусственную давку, а «воспользовавшись паникой и замешательством», "их люди" забросают бомбами правительственную трибуну Мавзолея и «убьют кого-либо из членов правительства».
Роли, если верить протоколу, распределили чётко. Ежов с Фриновским и Евдокимовым занимались организацией, а практическое исполнение легло на Дагина. Тот подобрал людей: Ивана Попашенко - начальника оперативного отдела НКВД, тоже северокавказца и евдокимовского выдвиженца; своего заместителя по отделу охраны Зарифова; и некоего Ушаева - секретаря Евдокимова, бывшего чекиста, о котором Дагин отзывался как о «боевом парне, вполне способном на исполнение диверсионного акта».
Накануне праздника Дагин должен был проинформировать Ежова о конкретном плане и назвать непосредственных исполнителей. Вот и представьте себе эту картину, читатель: нарком, который два года подряд стоял на трибуне Мавзолея рядом со Сталиным, теперь собирался забросать ту же трибуну бомбами.
Пятого ноября (за двое суток до парада!) Берия поставил перед ЦК вопрос об аресте заговорщиков из отдела охраны. Ежов, по его собственному признанию, «всячески старался отстоять этих людей и оттянуть их арест», аргументируя тем, что Дагин и его сотрудники необходимы для обеспечения порядка в дни Октябрьских торжеств.
ЦК выслушал и отказал. Арестовать и точка.
Попашенко забрали четвёртого ноября. Дагина пятого, и тот, по свидетельству историков Петрова и Янсена, оказал при аресте сопротивление (что среди чекистов случалось крайне редко). Зарифова взяли в тот же день.
«Все наши планы рухнули», — лаконично подвёл итог Ежов на допросе.
Седьмого ноября тридцать восьмого года парад и демонстрация на Красной площади прошли без происшествий. Сталин стоял на трибуне Мавзолея, как всегда. Ежова уже не было. Семнадцатого ноября вышло совместное постановление Совнаркома и ЦК «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», которое положило конец массовым операциям и фактически объявило «ежовщину» законченной.
Через две с половиной недели бывший нарком написал прошение об отставке. Текст этого документа сохранился:
«Видя ряд крупнейших недостатков в работе, больше того, даже критикуя эти недостатки у себя в Наркомате, я одновременно не ставил этих вопросов перед ЦК ВКП(б)».
В конце Ежов приписал от руки: «Прошу Вас отдать распоряжение не трогать моей старухи-матери. Ей 70 лет». Этой приписки не постеснялся человек, при котором матерей арестовывали вместе с сыновьями тысячами.
Арестовали его десятого апреля тридцать девятого. Фриновский к тому времени уже сидел, и на имя Берии написал заявление, объяснявшее собственное падение: «Стал я преступником из-за слепого доверия авторитетам своих руководителей - Ягоды, Евдокимова и Ежова».
Евдокимова забрали девятого ноября тридцать восьмого (через два дня после парада, который должен был стать кровавым) и пять месяцев держали без признательных показаний; он упирался, несмотря на пытки.
А на суде третьего февраля сорокового произошла сцена, от которой и сегодня берёт оторопь. Ежов отрёкся от всех показаний.
«Всё, что я говорил и сам писал о терроре на предварительном следствии, это «липа»», — заявил он Военной коллегии. И добавил: «Если бы я хотел произвести насильственный акт над кем-либо из членов правительства, я для этой цели никого бы не вербовал, а, используя технику, совершил бы в любой момент».
Уж вы мне поверьте, читатель, разобраться тут не просто. Историк Леонид Наумов, изучавший дело, сомневается, что Ежов разработал конкретный план путча, показания «отличаются путаностью и противоречивостью». Но и Берия арестовывал Дагина за двое суток до парада с такой срочностью, что пустая предосторожность так не выглядит.
Последнее, что Ежов попросил передать Сталину: «Уходить буду с его именем на устах».
Четвёртого февраля 1940 года его не стало. Приговоры Дагину, Попашенко и Зарифову привели в исполнение в январе того же года, Фриновскому и Евдокимову в феврале.
Все шестеро лежат в безымянной яме на участке невостребованных прахов номер один на Донском некрополе. Пятеро из них так и не реабилитированы, а единственным исключением стал Евдокимов, посмертно восстановленный в 1956 году.