Скажу честно. В двадцатом, когда мне в напарники сосватали Рамиля Хасановича из Стерлитамака, я скривился. Башкир. Сорок три года. На лацкане куртки значок «Безопасное вождение, 25 лет». Подумал: ну, ещё один. Молиться будет в кабине, чай пить со специями, разговоры про родню. Я с такими дел не имел.
Шестой год мотаемся вместе по М5. Термос его лежит у меня в правом нижнем ящике. Запасной.
Как нас свели
Дело было в августе 2020-го, на автобазе под Екатеринбургом. Хозяин, Игорь Анатольевич, угрюмый мужик с залысиной. После ковида сводил концы с концами, тонары стояли пустые. Меня посадил в коротыш с рефом, в напарники подвёл невысокого, коренастого, в чёрной кепке.
— Михалыч, бери Рамиля. Не пьёт, не курит. Права с девяносто шестого. Возит товарищ из Уфы, не подведёт.
Я кивнул. Не то чтобы согласился. Просто не возражал.
Рамиль протянул руку. Твёрдо. Сказал негромко:
— Хасанович. Можно Рамиль.
Сели в кабину. Я прибрал атлас на 22-ю полку. Он закинул сверху свой коврик, свёрнутый трубочкой, и пакет с инструментом, под сиденье. В пакете лежал запасной ремень генератора, в полиэтилене, аккуратно. Он его, как потом выяснилось, шесть лет возил без дела.
Термос на пять литров
В первый рейс он достал свой термос. Здоровенный, на пять литров, металлический, с китайскими иероглифами под Tiger. Открутил крышку. В кабине запахло курагой, бараниной и зирой.
— Плов, Михалыч. Гуля варила в воскресенье. На пять суток. Будешь?
Когда мужик деревянной ложкой накладывает дымящийся плов в свою же крышку и протягивает тебе, отказывать неудобно. Я взял. Плов был такой, что я молчал минут десять. Морковь не разварена, рис рассыпчатый, мясо: кусок жирный, кусок сухой, как положено. Чесноком пахло так, что окна запотели.
С тех пор по воскресеньям его жена Гульнара варит на пять дней. На неделю два разных. Чаще плов. Иногда азу, реже бешбармак с салмой. Чай он пьёт зелёный, в кружке советской ещё, со сколом на ободе. Не курит. Не пьёт. Молится у обочины, на коврике, лицом к Уфе. Меня не зовёт. И не попрекает.
Шутит он странно. Плоско, по-мужицки, но не пошло. Над собой больше. Один раз, помню, у поста под Сатканом гаишник долго к нему придирался: путёвка, тахограф, аптечка. Рамиль выслушал, протянул аптечку и сказал:
— У меня там, командир, ещё валидол лежит. Тебе или мне сразу принять?
Гаишник засмеялся. Отпустил.
Жене он звонит из рейса ровно по пять минут. Не больше, не меньше. Будто внутри таймер. Гуля. Дома как. Дети как. Завтра в обед буду. Целую. Всё.
Зимой под Бугульмой
Случай был в феврале двадцать третьего. Шли порожняком из Челябинска в Москву, минус тридцать, ночь, трасса пустая. Под Бугульмой у нас полетел ремень генератора. Спидуха провалилась, приборка моргнула, движок заглох. Я скатился на обочину. До ближайшей стоянки восемнадцать километров.
Рамиль вылез из спальника в одной фуфайке. Без слов. Достал из-под сиденья тот самый пакет. Развернул полиэтилен.
— Шесть лет вожу, Михалыч. Вот. Пригодился.
Меняли мы его час с лишним. Я держал фонарь, он работал. Ключ. Гайка. Пальцы дубеют. Он два раза подул на ладони. Не ругнулся ни разу. Я ругнулся за нас обоих.
Когда закончили, забрался в кабину. Открутил термос. Плов был ещё тёплый. Накормил меня. Достал телефон. Посмотрел на часы.
— Гуля. Всё нормально. Поспали уже. Завтра в обед буду. Да. Целую.
Пять минут. Ни секундой больше.
Чего я не ждал
Думал, простой парень из деревни. Сел за руль, потому что больше некуда. Через год узнал: у Рамиля высшее. Уфимский нефтяной, инженер. До сорока работал на буровой под Лангепасом. Потом спина. Завязал. Сел за баранку. Жена учительница математики в школе под Стерлитамаком. Трое детей. Тимур, восемнадцать. Айгуль, четырнадцать. Карим, семь.
В кабине у него на торпеде стоят две фотокарточки. Дети у моря в Анапе. Гуля в синем платке у казана на природе.
Я ему как-то спросил:
— Слушай. Ты ж инженер. Чего на трассе?
Он посмотрел в зеркало. Помолчал. Долго смотрел. Потом сказал в зеркало, не на меня:
— Инженеру, Михалыч, дома сидеть надо. А я дома не могу. И Гуля знает.
Я не переспросил.
Возле заправки под Ачитом ходила лайка, кривая на левый глаз. Подходила к фурам, нюхала колёса и уходила. Никто её не кормил, никто не гнал.
Сейчас
Шестой год мотаемся. По воскресеньям я уже знаю: в понедельник в кабине будет пахнуть зирой. Свой термос я тоже завёл, китайский, на три литра. Татьяна варит мне щи в дорогу. Я вожу. Рамилю даю попробовать. Он хвалит, но не врёт. Где переперчила, скажет.
Не люблю я его. То есть люблю, конечно. Но ровно в той мере, в какой можно за шесть лет, проведённых в одной кабине, любить мужика, у которого в спальнике коврик, а в термосе плов.
Запасной термос я ему держу в правом нижнем ящике. На случай, если свой забудет. За шесть лет не забыл ни разу.