Тяжелый, дурманящий запах мирры и жженого кедра стоял под сводами храма Милитты — так вавилоняне называли великую богиню любви. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь узкие окна под потолком, выхватывая из полумрака синие глазурованные кирпичи стен, украшенные барельефами идущих львов.
Но главным украшением, и одновременно главной трагедией этого места, были женщины.
Закон Вавилона был незыблем, как воды Евфрата. Каждая женщина, от дочери последнего раба до знатной горожанки, должна была раз в жизни прийти сюда, сесть на каменный пол и ждать. Ждать, пока чужестранец не бросит ей на подол серебряную монету и не произнесет ритуальную фразу: «Призываю на тебя богиню Милитту». Только отдав свое тело незнакомцу за стенами святилища, вавилонянка считалась очистившейся и могла вернуться домой, чтобы выйти замуж или продолжить прежнюю жизнь.
Отказываться было нельзя. Сумма монеты не имела значения. Выбирать мужчину — тоже.
Для тех, кого боги щедро одарили красотой, этот день был лишь мимолетным, хотя и волнительным эпизодом. Они сидели в первых рядах — юные, звонкие, укутанные в тончайшие полупрозрачные ткани, с браслетами, звенящими на запястьях. Чужеземные купцы, наемники и путешественники расхватывали их, как спелые финики на базаре. Девушки уходили с пунцовыми щеками, а к вечеру уже возвращались в объятия родных семей.
Но за их спинами сидели другие.
Амитис сидела в пятом ряду, на потертой шкуре леопарда, прислонившись спиной к холодной колонне. Ей было двадцать восемь. И она жила в этом храме уже третий год.
Она не была уродлива в прямом смысле этого слова. Просто лицо ее было слишком угловатым, глаза — слишком глубоко посаженными, а на левой щеке белел шрам от детского ожога. В мире, где мужчины искали глазами лишь идеальные изгибы и гладкую кожу, Амитис была невидимкой. По закону она не имела права покинуть храм, пока не исполнит долг. И она ждала.
Она видела всё. Видела, как мужчины ходят между рядами, оценивающе щурясь, словно выбирая тягловый скот. Видела, как отводят глаза те, на кого не падал выбор. В храме образовалось свое общество: здесь плакали, сплетничали, плели интриги, сходили с ума от тоски по дому.
Рядом с ней тихо всхлипнула новенькая — совсем девочка, лет шестнадцати, с огромными испуганными глазами, похожая на пойманную лань. Она нервно теребила край своего дорогого, затканного золотом платья.
— Перестань, — тихо, но твердо сказала ей Амитис, не поворачивая головы. — Слезы размажут сурьму. Испуганная женщина привлекает только садистов. Расправь плечи.
Девочка вздрогнула и посмотрела на Амитис с благодарностью и ужасом одновременно.
— Я боюсь А если меня выберет старик? Или больной? Или грязный варвар?
— Ты уйдешь отсюда сегодня же до заката, — усмехнулась Амитис, кивнув на ее идеальное, свежее лицо. — Твой страх продлится час. А потом ты пойдешь домой и забудешь это, как дурной сон. Молись богине, чтобы было именно так.
В этот момент тяжелые бронзовые двери храма со скрипом отворились. Внутрь вошла группа мужчин. В основном это были сирийские торговцы — шумные, пахнущие потом и пряностями. Девушки в первых рядах тут же оживились: поправили прически, кокетливо опустили глаза, выставляя напоказ изящные лодыжки и плечи. Начался безмолвный торг.
Один из вошедших сильно отличался от остальных. Он не был похож на жадного до удовольствий купца. Высокий, широкоплечий мужчина с обветренным лицом и густой бородой, в которой уже пробивалась седина. Одет он был в простые льняные одежды египетского кроя, но держался прямо, как воин. Он казался безмерно уставшим.
Египтянин медленно шел вдоль рядов. Юные красавицы бросали на него призывные взгляды, но он скользил по ним равнодушным взором. Ему предлагали молодость, страсть, покорность — все то, за чем обычно приходили в храм Милитты. Но в его глазах читалась какая-то глубокая, затаенная тоска.
Он прошел первый ряд. Второй. Третий.
Шепот удивления прокатился по залу. Мужчины редко заходили так далеко.
Египтянин остановился напротив Амитис. Испуганная девочка рядом с ней затаила дыхание, уверенная, что этот статный мужчина сейчас бросит монету ей.
Но чужестранец смотрел не на юную лань. Он смотрел прямо в глубоко посаженные, умные и бесконечно уставшие глаза Амитис. В них не было кокетства. В них не было мольбы «выбери меня». В них была только спокойная, как воды древней реки, гордость женщины, которая познала цену ожидания и не сломалась.
Он увидел этот шрам на щеке. Увидел мозоли на руках от долгого сидения на камнях. И вдруг, к удивлению всего зала, его жесткое лицо смягчилось. В уголках глаз собрались морщинки. Он увидел в ней не тело для минутной утехи, а человека, равного себе по духу. Такого же уставшего путника в этом жестоком мире.
Мужчина сделал шаг вперед. Его рука опустилась в кожаный кошель на поясе.
Звон серебряной монеты, упавшей на потертую леопардовую шкуру у колен Амитис, показался ей громче грома.
— Призываю на тебя богиню Милитту, — произнес он на ломаном аккадском. Голос его был низким и спокойным.
В храме повисла звенящая тишина. Сотни глаз обернулись на женщину из пятого ряда. Амитис медленно подняла голову. К горлу подступил ком, который она сдерживала три года. Она не верила.
Она дрожащей рукой взяла монету. Серебро обжигало кожу. Она поднялась — ноги затекли, спина ныла, но она выпрямилась во весь рост. Посмотрела на девочку, сидевшую рядом, и едва заметно кивнула ей: «Ничего не бойся».
Когда Амитис вложила свою ладонь в широкую, теплую руку египтянина и пошла за ним к выходу, она не чувствовала стыда. Шагая по синим плиткам мимо ошеломленных красавиц, она чувствовала, как с каждым шагом спадают невидимые цепи.
За тяжелыми дверями храма их встретило ослепительное солнце Вавилона. Шумный, пыльный, живой город лежал перед ней. Трехлетнее заключение закончилось. Она отдаст свой долг богине, но впервые за долгое время она знала, что этот чужестранец не отнимет ее достоинства. Потому что он выбрал не товар на рынке. Он выбрал ее.
Амитис вдохнула горячий воздух полной грудью. Она возвращалась домой.
