Тахограф пиликнул на 17:22, и до Ачита оставалось сорок километров. Я знал, что не доеду до Перми засветло, и знал, на чём ночевать. «Уралец» стоит на трассе сразу за поворотом на Бисерть, низкий, как осевший в землю барак, с одним фонарём над крыльцом и парковкой на четыре фуры. Я туда заезжаю с две тысячи десятого. Не потому что близко к дому. Потому что там Лида.
Лида работает в «Уральце» девятнадцать лет. Она никуда не уходила, не болела насколько я помню, и пирожки делает только на одной сковороде. Чугунная, без ручки, ободок выщерблен, дно матовое от тысяч жарок. Если её сковороду занять под что-то другое — котлеты там, картошку, — пирожков сегодня не будет. Лида просто скажет: «На чугунной сейчас не моё». И всё. Никаких объяснений.
Я зашёл, поздоровался. За стойкой Лида в синем переднике, волосы убраны в пучок, в руке тряпка. Кивнула.
– Михалыч. С чем сегодня?
– С капустой. И чай.
– Садись к окну, я подогрею.
Меню в «Уральце» висит на стене ламинированное, отпечатано в две тысячи восьмом году. Я знаю, потому что в углу маленькими буквами стоит «обновлено 03.2008». Цены менялись три раза, последний — в январе двадцать четвёртого, наклейки поверх старых цифр. Позиции — нет. Борщ, рассольник, гречка с подливой, котлета домашняя, пюре, пирожки с капустой, с картошкой, с яблоком осенью. Чай в подстаканнике. Компот по сезону. Всё. Если заказать что-то не из меню, Лида посмотрит так, будто ты сказал глупость, и переспросит, что именно из этого ты хочешь.
Сковорода у неё чугунная, без ручки. Ручку, она однажды объяснила, отбили в нулевых, когда уронили на бетон при ремонте кухни. Лида ручку выкинула, а сковороду оставила. Берёт её прихваткой, толстой, тёмно-синей, штопаной в трёх местах. Прихватку, говорит, тоже не меняла лет десять — привыкла к весу.
Однажды в час ночи я заезжал сюда после ачитского затора. В зале сидел один водитель, парень лет сорока, фура из Перми. Он жевал котлету и смотрел в стол. Лида принесла мне чай, села напротив на минуту — она так делает, когда в зале пусто. Парень поднял голову.
– А пирожки у вас сейчас будут?
– Будут. С капустой только.
– А с той самой сковороды?
Лида посмотрела на него спокойно, как смотрят на ребёнка, который спросил, правда ли солнце жёлтое.
– У меня другой нет.
Парень кивнул и снова уткнулся в котлету. Я допил чай. Лида ушла на кухню, и через пятнадцать минут в зале запахло так, как пахнет только у неё — капустой, луком, тестом и чем-то ещё, чему я названия не знаю. Чугунным чем-то.
Я её спросил как-то — было это года три назад, мы сидели после смены, она пила свой чай с молоком, — спросил, почему она сковороду не меняет. Новая же лучше, ровнее, легче. Лида подумала секунду.
– Чугунной сноса нет. Я её сюда в седьмом привезла, когда наняли. А мама её в восемьдесят седьмом покупала, я школу заканчивала. Когда мамы не стало, я её при себе оставила. Привезла сюда, поставила на плиту. Так и стоит.
Помолчала, поправила пучок.
– На ней мама пекла. Теперь я пеку. Тесто на чугуне другое выходит. Не объясню, какое. Другое.
Я тогда ничего не сказал. Допил чай.
Сейчас я сижу у того же окна, январь двадцать четвёртого, за окном минус двадцать восемь, парковка пустая, на трассе только мои фары да дальние огни встречки. Лида ставит передо мной тарелку. Два пирожка с капустой, румяные, с тёмными подпалинами там, где касались чугуна. Я беру первый. Он горячий, обжигает пальцы.
И тут Лида, не глядя на меня, тихо говорит:
– Михалыч. Я уйти решила.