— Михалыч, ты вот думал когда-нибудь — зачем мужик в восемьдесят девятом тащил с собой сервиз восемьсот километров? — Валера налил мне чаю и не глядя бросил сахар.
Я зашёл в «Русь» в полдвенадцатого ночи. На улице минус двадцать восемь, парковка пустая, моя фура — единственный силуэт под фонарём. В зале темно, кроме угла у стойки. За стойкой Валера. В сером свитере, седой, тряпку в одной руке, чайник в другой. Двенадцать лет он тут стоит. И каждый раз я захожу — он на месте.
«Русь» стоит на трассе Пермь — Екатеринбург, перед Ачитом. Не доезжая двух километров. Низкое здание, четыре стола, кухня за фанерной перегородкой. Валера живёт в Ачите, ходит сюда пешком. Два километра туда, два обратно, в любую погоду. Машины у него нет. Двенадцать лет назад продал свой ВАЗ-2106, когда вышел на пенсию.
У него своя кружка. Серая, фаянсовая, со сколом на ободке. Он из неё пьёт чай. Двенадцать лет одну и ту же. Когда я в первый раз сюда зашёл, осенью двадцать третьего, она у него уже была. Скол был такой же. Я запомнил, потому что цеплялся губой.
Кружку он вечером не моет. Только утром, ополаскивает, и снова ставит на полку донышком вниз. Спрашивал я как-то. Он плечами пожал.
— Привыкла она ко мне.
Валера сам бывший дальнобой. Сел за руль в восемьдесят втором, после армии, на КамАЗе бортовом. Возил всё подряд: цемент, кирпич, муку, осенью картошку из колхозов под Нефтекамском. В девяностые перешёл на дальние, мотался до Сургута и обратно. В четырнадцатом вышел на пенсию по водительскому стажу. Через месяц устроился сюда. Говорит, дома сидеть не смог — стены жали.
Истории он рассказывает не свои. То есть свои, но как чужие. Будто сам подслушал. Начинает всегда вопросом, и не сразу понятно, ждёт он ответа или нет.
— Так вот, Михалыч. Сервиз. Иду я в восемьдесят девятом, гружёный, из Стерлитамака на Свердловск. Декабрь. Холод, как сейчас. Подбираю мужика на повороте. Замир его звали. Или Заурбек. Не помню уже.
Валера сделал паузу. Отпил из серой. Кружку поставил тихо.
— Сервиз у него в коробке. Картонной. На коленях держит. Я говорю — поставь на пол, у меня там тулуп, ничего не будет. Он — нет, не могу, сестрин подарок. Восемьсот километров, Михалыч. Всю дорогу на коленях. Останавливаемся в Дюртюлях, в кафе зайти. Он коробку с собой. В кафе сидит, коробка на коленях, ест одной рукой. Я смотрю. Щи в усы льются. Молчу.
Валера кивнул сам себе, будто проверял.
— До Свердловска довёз. Высадил у дома сестры. Он коробку с колен на снег поставил — первый раз за всю дорогу. Из подъезда выходит зять, племянник, ещё кто-то. Зять обнимает Замира. Племянник делает шаг назад. На коробку. Каблук, картон, хруст. Замир молчит. Племянник ойкает. Сестра в окно смотрит, не понимает.
Валера допил чай. Кружку опустил на стойку.
— Восемьсот километров на коленях. Тридцать секунд на снегу. И всё.
Я положил ложку. Спросил.
— Подрались?
— Не. Замир такой был. Ровный. Только молчал минут двадцать на лестнице. Потом, говорят, племянника на свадьбу не позвали. Свадьба была сестры через месяц.
— А ты откуда про лестницу знаешь?
Валера махнул рукой.
— Я их потом ещё раз подвозил. Замира. Через три года, в Москву ехали. Сам рассказал.
Помолчал.
— А Замир. Я же сказал — не помню как звали. Запутал я тебя. Звали-то его всё-таки Замир. Заур я другого знал. Тот бочки возил под Уфой.
Я обвёл глазами стойку. На полке у Валеры теперь две кружки. Серая со сколом, привычная. И рядом — новая, жёлтая, керамическая, ещё магазинной формы. Я её в октябре не видел. И в ноябре, когда заезжал, не видел.
«Русь» работает с шести утра. Валера приходит к шести и уходит в полночь. Без выходных. Двенадцать лет. Зимой в валенках с галошами, летом в кедах. Зарплата тридцать семь тысяч плюс чаевые. Говорит, хватает.
Я допил чай. Стал собираться. Валера поднялся. Подошёл к окну, посмотрел на мою фуру. Потом полез под стойку. Достал что-то небольшое, плоское. Открытка, потёртая по углам, с рисунком южного пляжа.
Положил передо мной картинкой вниз. На обороте почерк аккуратный, шариковой ручкой.
«Тольятти, кафе „Транзит" на М5. Тамаре Никитичне. От Валеры. Передаст Михалыч.»
Я в Тольятти не был ни разу. Никакой Тамары Никитичны не знаю.
Валера кивнул на открытку. Потом на меня. Молча.