Таня бросила трубку, посмотрела на Харрисона. Он лежал неподвижно, рот открыт, глаза пустые. Мертв. Она только что угробила человека. Не хотела, но сделала. В голове пустота. Руки двигались автоматически: собирала одежду, одевалась, стирала помаду с бокалов, протирала дверные ручки платком. Три минуты. Две. Одна. Последний взгляд на тело Харрисона, на его мертвое лицо, на открытые глаза, в которых застыл ужас последних секунд.
Служебный вход. Коридор пуст. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Савельев уже ждал в машине. Таня села, и машина тронулась.
— Что произошло? — голос Савельева жесткий.
— Инфаркт. Во время... после близости. Я не успела ничего узнать.
— Ничего! — Таня почти кричала. — Он умер! Просто умер!
— Успокойся! Дыши!
Савельев вел машину быстро, но без паники.
— Ты сделала все, что могла. Это не твоя вина. У него было больное сердце, ты знала. Стресс, возраст, близость. Сердце не выдержало. Такое бывает.
— Но задание...
— Провалено, да. Но главное, ты жива и не засвечена. Остальное — проблема решаемая.
Он довез ее до конспиративной квартиры на окраине, запер изнутри.
— Сиди здесь. Три дня минимум. Пока не разберемся с последствиями. Еда в холодильнике, книги на полке. Никому не звони, на улицу не выходи. Понятно?
Таня кивнула. Савельев ушел. Она осталась одна в чужой квартире, с чужой мебелью, с кошмаром в голове. Мертвое лицо Харрисона, его последний вздох, его пустые глаза. Она села на диван, обняла колени. И только тогда начала плакать. Впервые за четыре года работы плакала по-настоящему. Не из страха за себя, а из жалости к человеку, который доверился ей и поплатился жизнью. Из осознания, что стала убийцей. Пусть невольной, но убийцей.
Три дня Таня провела в заперти. Не ела, почти не спала. Каждый раз, закрывая глаза, видела Харрисона. Как он умирает, как хватается за грудь, как его лицо синеет. Слышала его последние слова: «Президент Кеннеди не хочет войны».
На четвертый день пришел Савельев. Принес газеты.
— Смотри, официальная версия. Американский дипломат Роберт Харрисон скончался от сердечного приступа в номере гостиницы «Украина». Естественная смерть, возраст и проблемы со здоровьем. Посольство провело расследование, претензий нет. Тело отправили в Америку. Инцидент исчерпан.
Таня читала бездумно.
— А если бы нашли улики? Если бы...
— Не нашли. Ты сработала чисто. Никаких следов. — Савельев сел напротив. — Слушай меня внимательно, Комарова. Ты не виновата в смерти Харрисона. Ты не могла предвидеть инфаркт. Ты следовала инструкциям. Это несчастный случай.
— Несчастный случай, — повторила Таня тупо. — Я соблазнила больного человека, довела до стресса, и он умер. Несчастный случай.
— Именно, — Савельев смотрел холодно. — И ты забудешь об этом. Продолжишь работать.
— Или...?
— Или тебя отстранят с формулировкой «психологическая неустойчивость». А это означает проблемы, большие проблемы. Ты слишком много знаешь, чтобы просто уйти на вольные хлеба.
Угроза прозвучала ясно. Таня поняла: выбора нет. Либо жить дальше с этим грузом, либо... Она даже думать не хотела о втором варианте.
— Когда выхожу на работу? — спросила она тихо.
— Через месяц. Отдохни, придешь в себя. Потом новая задача.
Савельев встал.
— Ты хорошая сотрудница, Комарова. Не лучшая, но надежная. Не ломайся сейчас. Еще много работы впереди.
Он ушел. Таня осталась сидеть на диване, пустая, выжженная изнутри. Что-то сломалось в ней в ту ночь в номере «Украины». Что-то важное, человеческое. После Харрисона она станет другой. Холоднее, жестче, мертвее. Именно такой, какой хотел ее видеть Савельев. Идеальным инструментом. Без чувств, без сомнений, без угрызений совести. Просто машиной для выполнения заданий. Лена была права: чтобы выжить в этой системе, нужно перестать быть человеком. И Таня перестала. В ту ночь, когда в ее руках умер Роберт Харрисон.
Через месяц Таня вернулась к работе, но вернулась другой. Савельев заметил изменения сразу. На первом же инструктаже она сидела с каменным лицом, отвечала односложно, в глазах — пустота. Та самая пустота, которую он видел у Лены.
— Комарова, ты готова продолжать? — спросил он напрямую.
— Да, — ответ без колебаний.
— Какое задание?
Савельев изучающе посмотрел на нее.
— Итальянский журналист. Приехал писать репортажи о советской жизни. Нужно выяснить, не работает ли он на западные спецслужбы. Стандартная проверка.
— Понятно. Начинаю завтра.
Операция прошла идеально. Таня познакомилась с итальянцем в Доме журналистов. Очаровала за два вечера, переспала на третий. Вытянула всю нужную информацию. Он оказался чист, просто журналист, никаких связей со спецслужбами. Доложила Савельеву сухо, без эмоций. Получила новое задание. Потом еще одно. И еще. Таня работала как машина. Безупречно, эффективно, холодно. Мужчины влюблялись, открывались, доверяли. Она фиксировала информацию, докладывала, переходила к следующему объекту. Без сожалений, без сомнений. Савельев был доволен.
— Ты стала лучшей, Комарова, — сказал он после очередной успешной операции. — Наконец-то, научилась отделять работу от чувств.
Таня кивнула. Не сказала, что чувств просто больше не было. Они умерли вместе с Харрисоном в номере «Украины». Осталась только пустая оболочка, которая умела улыбаться, целоваться, соблазнять. Но внутри — ничего.
Лена заметила изменения. На очередном ежемесячном собрании в 1963 году, после докладов об операциях, она подошла к Тане в коридоре.
— Ты изменилась, — сказала без обиняков. — Стала как я. Поздравляю. Теперь ты переживешь в этой работе что угодно.
Таня посмотрела на нее. Две машины, созданные системой для выполнения грязной работы.
— А ты счастлива, Лена, живя без чувств?
Лена усмехнулась.
— Счастье — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Есть только работа и выживание, остальное — слабость.
Она ушла легкой походкой балерины. Но через год Лена покончила с собой.
1964 год, февраль. Таню вызвал Савельев, лицо мрачное.
— Воронцова мертва, выбросилась из окна своей квартиры, девятый этаж. Соседи слышали, как она всю ночь плакала, утром нашли на асфальте.
Таня слушала неподвижно.
— Записку оставила?
— Нет, но вскрытие показало... Два месяца беременности. — Савельев помолчал. — Она не докладывала об этом, мы не знали. По ее последним отчетам, никаких романтических связей вне операции не было. Значит, забеременела от объекта. От кого именно — неизвестно. Последние полгода у нее было три операции.
Таня вспомнила Лену — холодную, безупречную, бесчувственную. Оказывается, что-то живое осталось внутри. Настолько живое, что не смогла убить. Настолько живое, что предпочла смерть.
— Похороны?
— Закрытые, только родственники. Официальная версия — несчастный случай. Поскользнулась на балконе.
Савельев достал папку.
— У тебя новое задание. Французский дипломат.
Таня взяла папку. Жизнь продолжалась. Лены больше нет, но работа не останавливается.
Вера узнала о смерти Лены на следующий день. Пришла на инструктаж бледная, с красными глазами.
— Это из-за Нины, — сказала она Тане в коридоре. — Лена не могла простить себе, что промолчала тогда. Когда Нину арестовали, Лена знала заранее. Вера рассказала ей первой, а Лена не остановила. Могла предупредить Нину, дать шанс скрыться, но промолчала. И это ее съедало.
Таня не знала этих деталей. Она никогда не говорила. Лена вообще мало говорила. Вера достала платок, вытерла глаза.
— Но я видела, последние месяцы она менялась, стала пить по вечерам. Я заходила к ней пару раз, квартира в бардаке, она сидит с бутылкой коньяка, смотрит в одну точку. Говорила странные вещи, что мы все прокляты, что расплата придет, что она видит лица всех, кого сдала.
— Почему не доложила Савельеву?
Вера посмотрела на нее с горечью.
— А ты бы доложила? После Нины? Я уже один раз предала человека. Хватит. Пусть Лена пьет, если это помогает ей жить.
Но не помогло. После смерти Лены Вера начала пить сама. Сначала понемногу, по вечерам, чтобы заснуть. Потом все больше. Работа не страдала. Она умела держать себя в руках, на операциях была трезва. Но жизнь между заданиями превратилась в попытку забыться. Таня видела, как Вера разрушается. На собраниях она выглядела все хуже. Отечное лицо, дрожащие руки, запах алкоголя, замаскированный мятными конфетами. Савельев тоже заметил, делал замечания. Вера кивала, обещала взять себя в руки. Не брала.
К концу 60-х Веру отстранили от сложных операций. Давали только мелкие задания — проверки лояльности советских граждан, выезжающих за границу. Она справлялась, но былого блеска не было. Таня продолжала работать. Операция за операцией. За 1964 год — 8 заданий. За 65-й — 11. За 66-й — 9. Цифры, статистика, отчеты. За каждой цифрой — человек, которого она обманула, использовала, предала.
Французский культуролог, влюбленный в русскую литературу. Доверил ей планы французского правительства по культурному сотрудничеству с диссидентами. Его выслали. Западно-германский бизнесмен, приехавший налаживать торговые связи, рассказал о схемах обхода советских пошлин. Контракты расторгли, его фирма понесла убытки. Британский журналист, писавший о советском андеграунде, назвал имена художников и поэтов, которые критикуют режим. Десять человек арестованы. Советский ученый, заподозренный в планах эмиграции, признался Тане в мечтах уехать на Запад, продолжить исследования на свободе. Его сняли с должности, выгнали из института. Каждый раз Таня докладывала сухо, получала одобрение Савельева, премию, новое задание.
Чувств не было. Только механическое выполнение работы. Она перестала встречаться с друзьями из университета. Не о чем было говорить. Перестала ходить в театры для удовольствия. Только для операций. Перестала читать книги. Зачем? Жизнь сузилась до работы, сна, редких встреч с Савельевым. Иногда ночами, когда не спалось, она думала о Нине. Где она сейчас? В каком лагере? Выжила ли? Срок 12 лет, значит, выйдет в 72-м. Если выживет, лагеря не щадят.
Думала о Лене, разбившейся на асфальте. О том, что даже самая холодная машина может сломаться, если внутри еще теплится что-то живое. Думала о Вере, топящей вину в алкоголе. Скоро система ее выбросит как использованный инструмент. И о себе. О Тане Комаровой, которая когда-то мечтала быть переводчиком, любила Игоря, читала запрещенные стихи на Воробьевых горах. Той Тани больше нет. Осталась только агентесса, порядковый номер в списках Савельева, инструмент для соблазнения и предательства.
В 1970 году Савельев умер. Инфаркт прямо в кабинете, за рабочим столом. Ему было 63 года. 44 из них — в органах и армии. Вся жизнь — служба. Похороны были скромные. Таня пришла, стояла в стороне, смотрела на гроб и думала. Вот человек, который управлял ее жизнью 8 лет, который сделал из нее то, чем она стала. Жалела ли она его? Нет. Злилась? Тоже нет. Просто констатировала факт. Один этап закончился.
Нового куратора назначили через неделю. Майор Крылов, 38 лет. Карьерист с холодными глазами и жесткими методами. Из нового поколения чекистов, без фронтового прошлого, без иллюзий, без сантиментов. Первая встреча с ним показала: времена меняются. Крылов вызвал всех оставшихся агентесс — Таню, Веру и двух новеньких, которых набрали взамен Лены и Нины.
— Я изучил ваши дела, — начал он без приветствий. — Комарова — хорошие показатели, стабильная информация, эффективность. Соколова раньше была неплохой, последние годы скатилась. Алкоголь, небрежность, еще один срыв — увольнение.
Вера побледнела, сжала губы.
— Теперь о будущем. — Крылов открыл папку. — Методы Савельева устарели. Эти ваши встречи, обсуждения, психологическая поддержка — ерунда. Вы не подруги, а сотрудницы. Каждый работает отдельно, докладывает только мне. Никаких личных контактов между собой. Понятно?
Все кивнули.
— Операции станут жестче, цели более важные, риски выше. Кто не справляется, уходит. Без вариантов. Вопросы?
Вопросов не было. Под руководством Крылова работа стала механической окончательно. Никаких собраний, никакого обмена опытом. Только задание, исполнение, отчет. Таня перестала видеть Веру, узнала о ее судьбе через полгода случайно: уволили за пьянство на работе. Пришла на инструктаж пьяная, Крылов выгнал ее в тот же день.
Что стало с Верой дальше, Таня не знала. Скорее всего, спилась окончательно. Без работы, без цели, с грузом вины за Нину, долго она не протянет. Таня осталась одна, последняя из той четверки, которая собиралась в кабинете Савельева в 58-м. Лена мертва, Нина в лагере, Вера уволена и, вероятно, скоро умрет. А она, Таня, продолжает работать. Еще два года. 71–72. Операции, отчеты, новые лица объектов. Таня даже перестала их запоминать, просто делала работу.
А потом, осенью 72-го, Крылов вызвал ее в кабинет.
— Комарова, проект закрывается, — сказал без эмоций. — Методы «медового капкана» признаны устаревшими, малоэффективными. Слишком долго, слишком непредсказуемо. Техника шагнула вперед. Теперь есть жучки, камеры, другие способы получения информации. Агентессы вашего типа больше не нужны.
Таня слушала без выражения.
— И что со мной?
— Формально увольнение по собственному желанию. Подпишешь бумаги — получишь компенсацию. Три оклада. И подписку о неразглашении, конечно. Нарушишь — сама знаешь последствия.
— Понятно.
— Все, свободна. Можешь идти.
Таня встала, дошла до двери. Обернулась.
— Скажите, товарищ майор, за восемь лет работы сколько людей я сдала?
Крылов полистал папку.
— По отчетам, 37 человек привлечены к ответственности на основании информации, полученной от тебя. Из них 15 арестованы, остальные высланы, уволены или понижены. Почему спрашиваешь?
— Просто хотела знать цифру.
Таня вышла. 37 жизней. 37 человек, которые доверились ей и поплатились. 15 сидят в лагерях или уже умерли там. Остальные разрушены, сломаны, выброшены из жизни. А она свободна. Получила три оклада компенсации и подписку о молчании. Теперь может жить обычной жизнью. Только вот что такое обычная жизнь, Таня уже не помнила.
Она устроилась библиотекарем в районную библиотеку на окраине Москвы. Тихая работа, никакого общения, книги, каталоги, тишина. Именно то, что нужно. Жила одна в однокомнатной квартире, которую дали по ордеру еще в 65-м. Ни друзей, ни знакомых. С соседями здоровалась формально. На работе не сближалась ни с кем. Вечерами сидела у окна, курила, смотрела на город, думала обо всех, кого предала.
О Белове в лагере, о Харрисоне в могиле, о 15 арестованных, чьи судьбы были сломаны ее доносами. Иногда пыталась оправдать себя. Они были врагами, они нарушали законы. Она просто выполняла долг перед Родиной. Но ночами, когда город спал, к ней приходили лица. Лица всех, кого она обманула. И самое страшное — они не обвиняли. Просто смотрели. С грустью, с непониманием. Почему? Таня не знала ответа. Или не хотела знать.
Так прошло пять лет. Тихая, пустая жизнь библиотекаря Татьяны Сергеевны Комаровой. Днем — работа, вечером — одиночество и воспоминания, которые не отпускали.
В 1977-м случилось то, чего она не ожидала. В библиотеку пришла женщина, худая, постаревшая, с короткой стрижкой и затравленным взглядом. Села за столик, взяла книгу, но не читала. Просто сидела. Таня посмотрела и узнала. Нина. Нина Красавина, выпущенная из лагеря после 15 лет. Срок был 12, но, видимо, что-то добавили. Нина тоже узнала ее. Встала, подошла к стойке, молча смотрела, потом тихо спросила:
— Ты?
— Я, — Таня не могла врать. — Работаю здесь.
— А Лена? Вера?
— Лена умерла в 64-м, покончила с собой.
— Вера?
— Не знаю. Уволили за пьянство в 70-м, наверное, тоже умерла.
Нина кивнула.
— Значит, только ты осталась из всех нас.
Молчание. Потом Нина сказала:
— Я не виню Веру. Она испугалась, сделала то, что должна была по их правилам. Я сама виновата, рассказала ей слишком много. Это моя глупость убила мою любовь.
— Джеймс... — начала Таня.
— Умер три года назад. Инфаркт. Мне написала его сестра. Он так и не женился. Ждал. Надеялся, что я когда-нибудь выйду и приеду.
Нина усмехнулась горько.
— Но я не приехала. Куда мне ехать? Я сломана. Пятнадцать лет лагерей ломают кого угодно.
Таня молчала. Что она могла сказать?
— Мне нужна работа, — Нина посмотрела на нее. — Любая. У вас в библиотеке что-нибудь есть?
— Уборщица нужна.
Таня не знала, почему помогает. Может, из вины.
— Приходи завтра, я с директором поговорю.
Нина кивнула.
— Спасибо.
Она ушла, сутулая, постаревшая. На следующий день Таня действительно устроила Нину уборщицей. Они работали в одной библиотеке, виделись каждый день, но не говорили о прошлом. О КГБ, о Савельеве, о тех временах. Как будто этого не было. Но по вечерам, когда они вдвоем закрывали библиотеку, иногда обменивались парой фраз.
— Ты счастлива? — спросила как-то Нина.
— Нет, — честно ответила Таня.
— А ты?
— Тоже нет, но хоть живая.
Они обе были живые, но это была жизнь призраков, без радости, без будущего, без надежды. Просто существование изо дня в день с грузом прошлого на плечах. Так они и жили. Две сломленные женщины, выброшенные системой, которой служили. Одна — агентесса, ставшая пустой оболочкой. Другая — жертва, потерявшая любовь и 15 лет жизни. Обе — обломки той большой игры, которую вели мужчины в кабинетах, не думая о цене, которую платят простые люди.
Нина пыталась жить, работала уборщицей в библиотеке, получала мизерную зарплату, снимала угол у старушки на окраине. По вечерам сидела в своей каморке, смотрела в окно. Таня иногда заходила к ней после работы, приносила продукты. Молча оставляла на столе, молча уходила. Они почти не разговаривали. О чем говорить? О прошлом нельзя, слишком больно. О настоящем нечего. Одна работает библиотекарем, другая моет полы. О будущем? Какое будущее у двух сломленных женщин за сорок? Иногда по выходным они пили чай вдвоем у Нины. Сидели в тишине, курили. Нина курила много, привычка из лагеря. Руки дрожали, когда подносила папиросу к губам.
— Знаешь, что самое страшное в лагере? — спросила она как-то. — Не холод, не голод, не работа, а то, что ты перестаешь быть человеком, превращаешься в животное, которое думает только о еде и выживании. Я забыла, как улыбаться, забыла, как мечтать, забыла Джеймса, его лицо, его голос. Только в конце срока, когда чуть полегче стало, начала вспоминать и поняла, что потеряла все.
Таня молчала. Что она могла сказать? Что ее жизнь тоже была тюрьмой, только без решеток?
— Ты хоть работала, — продолжала Нина, — имела цель, пусть и уродливую, а я просто сидела. 15 лет жизни в никуда. За что? За любовь к человеку из враждебной страны, за желание быть счастливой.
— Система не прощает желания быть счастливой, — тихо сказала Таня. — Она требует служения или смерти. Третьего не дано.
Нина посмотрела на нее долгим взглядом.
— А ты служила, и что получила взамен?
— Ничего, — честно ответила Таня. — Абсолютно ничего.
1981 год, май. Таня пришла на работу и не нашла Нины. Уборщица должна была быть с утра, но ее не было. Странно, Нина никогда не опаздывала. Тюрьма выбила из нее любую расслабленность. К обеду Таня забеспокоилась. Позвонила хозяйке квартиры, где Нина снимала угол. Старушка сказала, что Нина не выходила из комнаты с вечера.
— Может, заболела? Я стучала утром, не отвечает. Думала, спит.
Таня поехала туда сразу после работы. Поднялась на третий этаж коммуналки, постучала в дверь Нининой комнаты. Тишина. Постучала сильнее. Ничего.
— Откройте, — попросила она хозяйку.
Старушка принесла ключ, открыла. Таня вошла и застыла. Нина лежала на узкой кровати, руки сложены на груди. Рядом — пустой пузырек от снотворного и стакан воды. На тумбочке записка, написанная ровным почерком: «Простите, я устала. Пятнадцать лет ждала, что жизнь начнется заново. Но она не началась. Джеймс умер. Любовь умерла. Я тоже хочу умереть. Таня, спасибо, что помогала. Ты хороший человек. Просто попала не в то время».
Таня стояла с запиской в руках, хозяйка причитала, вызвала скорую. Приехала милиция, составили протокол. Самоубийство, мотив — депрессия после освобождения из мест лишения свободы. Статья не указывалась, зачем. Человек умер, дело закрыто. Похороны были скромные. Таня, хозяйка квартиры, два соседа по библиотеке. Больше никого. У Нины не осталось родных. Родители умерли, пока она сидела. Братьев-сестер не было.
Таня стояла у могилы и думала: вот итог. Молодая, красивая, умная девушка. Влюбилась не в того. Поплатилась 15 годами жизни. Вышла сломленной, не смогла жить дальше. Покончила с собой в 46 лет. А виновата ли она сама? Или виновата Вера, которая донесла? Или Савельев, который дал задание? Или система, которая требовала от людей предательства как нормы? Таня не знала ответа. Знала только, что Нина была четвертой. Четвертой из их маленькой группы, кто не дожил до старости. Лена — самоубийство в 34 года, Нина — самоубийство в 46. Осталось только Таня и Вера, если еще жива.
1983 год. Таня случайно узнала о Вере. Читала газету, некрологи, привычка библиотекаря. И увидела короткую заметку. Умерла Соколова Вера Петровна, 1935 года рождения. Похороны. Таня пришла на похороны. Крематорий на окраине Москвы, серое здание, серое небо. В зале человек 10. Бывшие коллеги Веры по школе, где она когда-то преподавала. Соседи по коммуналке. Никого из тех, кто знал ее настоящую работу. Гроб открытый. Таня подошла, посмотрела. Вера лежала желтая, опухшая, страшная. Цирроз печени. Допилась до смерти в 48 лет.
После панихиды одна из соседок подошла к Тане.
— Вы знали Веру Петровну?
— Давно. Работали вместе когда-то.
— Она последние годы совсем спилась. — Соседка покачала головой. — Пила с утра до вечера. Лежала неделями и не выходила. Мы пытались помочь, в диспансер устроить, не хотела. Говорила, что ей уже все равно. Что она умерла давно, а просто тело еще живет. Странная была.
Таня кивнула. Не странная, просто сломленная. Вера не смогла простить себе Нину. 15 лет топила вину в алкоголе. Система выбросила ее в 70-м, и она медленно умирала еще 13 лет. Просто тело продолжало функционировать, пока печень не отказала окончательно. После кремации Таня забрала урну с прахом, похоронила на Ваганьковском кладбище, купила скромный памятник. Соколова Вера Петровна, 1935–1983. 48 лет жизни, большая часть которой была медленной смертью.
Теперь Таня осталась одна, последняя из четырех. Все остальные мертвы: самоубийство, самоубийство, цирроз. Только она продолжала жить. Почему? Зачем? Может, потому что у нее не было совести? Лена убила себя из-за беременности и вины. Нина — из-за потерянной любви. Вера — из-за предательства Нины. А у Тани? У нее не осталось ни совести, ни способности чувствовать вину. Харрисон убил в ней последнее человеческое. Осталась пустая оболочка, которая продолжала существовать по инерции. Работа в библиотеке, квартира, одиночество. Редкие походы в магазин. Еще реже в кино, для вида. Никаких знакомств, никаких связей. Соседи знали ее как тихую, одинокую женщину, которая никому не мешает. Прошлое осталось за закрытыми дверями. Никто не знал правды о той работе. Никто не знал, что в ее руках умер американский дипломат.
По вечерам, когда город засыпал, Таня доставала старую фотографию. Четыре девушки, молодые, красивые. Снимок сделан в 1959 году на одном из собраний у Савельева. Кто-то принес фотоаппарат, сфотографировал на память. Лена — изящная, с холодной улыбкой. Вера — серьезная, в очках, с блокнотом в руках. Нина — смеющаяся, живая, еще не знающая, что ее ждет. И она, Таня — уверенная в себе, молодая, еще не убившая Харрисона. Четыре женщины, которых система использовала и выбросила. Три умерли. Одна осталась жить, если это можно назвать жизнью.
Таня курила у окна, смотрела на ночную Москву. Город огромный, равнодушный. Миллионы людей живут своими жизнями, любят, мечтают, строят планы. А она — призрак среди живых, мертвая внутри, но продолжающая дышать. Иногда она думала о всех, кого предала, вспоминала лица, имена. Белов, 12 лет лагерей, наверное, уже умер там. Орлов тоже. Польский журналист, выслан, судьба неизвестна. Британец Томпсон, наверное, пережил позор высылки, сломанную карьеру. Харрисон, мертв в номере «Украины». И еще 32 человека, 32 имени, 32 сломанные судьбы. Некоторых она даже не помнила, слишком много было заданий, лица стирались из памяти. Что она чувствовала? Вину? Нет. Способность чувствовать вину умерла вместе с совестью. Сожаления? Тоже нет. Просто пустоту. Огромную, всепоглощающую пустоту, которую нечем заполнить.
1985 год. Начался, как все предыдущие: работа, дом, одиночество. Таня жила по расписанию, как робот. Подъем в 7, завтрак, работа с 9 до 6, магазин, дом, ужин, телевизор, сон. И так каждый день, каждую неделю, каждый месяц. Единственное изменение: она начала замечать, что стареет. 52 года. В зеркале седые волосы, морщины вокруг глаз и рта, усталое лицо. Когда-то она была красивой, мужчины оборачивались, когда она проходила мимо. Теперь она незаметная пожилая женщина, которую никто не видит. И это было к лучшему. Быть незаметной, раствориться в толпе, исчезнуть. Не привлекать внимания, не вспоминать прошлое, просто тихо доживать остаток дней.
В библиотеку пришла новая сотрудница, девушка лет 25, энергичная, веселая. Спросила у Тани как-то:
— Татьяна Сергеевна, а вы замужем были?
— Нет, — коротко ответила Таня.
— А почему? Вы ведь наверняка красивая были в молодости.
— Не сложилось.
Таня вернулась к работе, давая понять, что тема закрыта. Девушка больше не спрашивала. Решила, наверное, что перед ней типичная старая дева, посвятившая жизнь книгам. Ошибалась. Таня посвятила жизнь не книгам. Она отдала ее на алтарь государства, которое взяло все и не дало ничего взамен.
Вечером того же дня Таня сидела дома, пила чай. Вдруг резко заболело в груди. Острая боль перехватила дыхание. Она схватилась за край стола, ждала. Боль прошла через минуту. Сердце. Оно начинало сдавать. Неудивительно. Годы стресса, курения, одиночества. Таня подумала: «А что, если сейчас умру? Прямо здесь, за столом, одна, в пустой квартире. Найдут через несколько дней, когда соседи почувствуют запах. И что? Кто придет на похороны? Пара коллег из библиотеки, из вежливости. Соседка, с которой здоровается в подъезде. Все. Никого близкого. Потому что близких нет. Никогда не было, если честно». Были объекты операций, были коллеги по КГБ, но они мертвы. Савельев мертв, Лена мертва, Вера мертва, Нина мертва. Все, кто знал ее настоящую, исчезли. Осталась только она, живой труп, доживающий свой век в одиночестве.
Но смерть не пришла в тот вечер. Сердце болело еще несколько раз, но Таня к врачам не ходила. Зачем? Чтобы продлить эту жизнь? Она и так уже слишком долго длится.
1987 год, декабрь. Таня получила повестку в военкомат. Странно, женщин обычно не вызывают. Пришла, ее проводили в кабинет. Там сидел мужчина в штатском, лет сорока.
— Комарова Татьяна Сергеевна? — Он посмотрел в документы. — Работали в органах с 53 по 72?
— Да.
Таня напряглась. Зачем ее вызвали?
— Идет работа по архивам, уточняются данные бывших сотрудников. Вам полагается повышенная пенсия за выслугу лет. 18 лет службы. Оформим документы.
Вот и все. Ее вспомнили, чтобы оформить повышенную пенсию. Система помнит своих, даже тех, кто давно выброшен и забыт.
— Мне не нужна повышенная пенсия, — сказала Таня. — Мне хватает обычной.
Мужчина удивился.
— Но вам положено по закону. Отказываться не имеет смысла.
— Тем не менее отказываюсь. Можете считать, что я не работала в органах. Я библиотекарь. Всю жизнь библиотекарь.
Она встала и вышла. Мужчина смотрел ей вслед недоуменно. Таня не хотела денег от системы. Не хотела ничего, что напоминало бы о тех годах. Пусть все останется в прошлом. Мертвое прошлое, похороненное вместе с Леной, Верой и Ниной. Она шла по зимней Москве, снег падал крупными хлопьями. Город готовился к Новому году: на улицах елки, гирлянды, веселые лица. Жизнь продолжалась. Новое поколение росло, любило, мечтало, не зная, какой ценой куплен их относительный покой.
Таня вернулась домой, заварила чай, достала старую фотографию. Четыре девушки смотрели на нее из прошлого, молодые, полные сил, еще не знающие, что их ждет.
— Прости, Лена, — прошептала Таня. — Прости, Нина, прости, Вера.
За что просила прощения? За то, что выжила, когда они умерли? За то, что когда-то была частью системы, которая их сломала? Или просто за то, что не смогла ничего изменить? Таня не знала, но ей нужно было это сказать. Хотя бы раз, хотя бы в пустоту. Потому что больше некому было сказать. Она была последней. Последней из «ночных бабочек» Лубянки. Последним свидетелем той грязной войны, которую вели в тени руками красивых женщин и доверчивых мужчин. И когда она умрет, а это случится скоро, сердце уже дает знать, эта история умрет вместе с ней. Потому что никто больше не знает правды. Никто не помнит Лену, Веру, Нину. Никто не знает о 37 жизнях, сломанных одной агентессой. История исчезнет, растворится в архивах КГБ, которые никто никогда не откроет. И это, наверное, к лучшему. Некоторые истории не должны быть рассказаны.
1988 год. Тане исполнилось 55 лет. День рождения прошел незамеченным. Кто будет отмечать? Она купила себе бутылку хорошего коньяка, выпила рюмку вечером, глядя на фотографию четырех девушек. Все, что осталось от праздника. Сердце болело все чаще. Врачи в поликлинике, куда она наконец пошла после очередного приступа, качали головами. Ишемия, высокое давление, аритмия. Прописали лекарства, строгую диету, покой. Таня кивала, брала рецепты. Лекарства покупала, но пила нерегулярно. Какой смысл продлевать?
В библиотеку пришла новая заведующая, молодая, энергичная. Начала менять порядки, требовала активности, новых подходов к работе. Таня слушала на планерках и понимала: ее время прошло. Она реликт старой эпохи, не нужный здесь. В марте подала заявление на пенсию. Заведующая приняла с облегчением. Не нужно увольнять неэффективного сотрудника, сама ушла. Проводы были формальные. Коллеги подарили букет, сказали пару дежурных фраз. Таня поблагодарила и ушла, зная, что больше никогда сюда не вернется.
Теперь дни стали совсем пустыми. Не нужно вставать к определенному времени, идти на работу, общаться с людьми. Можно целыми днями сидеть дома, смотреть в окно, курить, думать. Таня много думала в те месяцы. О прожитой жизни, о сделанном, о том, что могло быть иначе. Если бы она отказалась тогда, в 1953-м, что было бы? Арестовали бы родителей по сфабрикованным обвинениям? Ее саму отправили бы в лагерь? Наверное. Система не прощала отказов. Либо ты с ней, либо против нее. Третьего не дано. Но если бы она пошла в лагеря тогда, в 20 лет, может, вышла бы через 10 лет. Сломленная, как Нина, но с чистой совестью. Без 37 искалеченных судеб на счету. Без мертвого Харрисона в памяти. Было бы это лучше? Таня не знала. Обе дороги вели к разрушению. Только разному.
Летом к ней пришла соседка по лестничной площадке.
— Татьяна Сергеевна, вы совсем исхудали. Может, к врачу сходить? Или родственников вызвать?
— Родственников нет, — коротко ответила Таня. — А врачи уже ничем не помогут.
Соседка испугалась.
— Да что вы такое говорите? Вы еще не старая совсем. 55 лет — это не возраст.
Таня усмехнулась. Не возраст? Для нее это была целая вечность. Каждый год после Харрисона был вечностью. 26 лет медленного умирания. Осенью сердце начало отказывать серьезно. Приступы случались по несколько раз в день. Таня лежала на диване, ждала, когда боль отпустит. Иногда думала: а что, если не отпустит? Прямо сейчас, здесь, в этой пустой квартире, сердце остановится и все закончится. Она не боялась смерти. Давно не боялась. Смерть казалась избавлением от бесконечной пустоты существования.
В октябре перестала выходить из дома. Продукты приносила та же соседка, оставляла у двери. Таня расплачивалась, благодарила через дверь. Не пускала в квартиру. Зачем? Чтобы видеть жалость в глазах. Ноябрь принес первый снег. Таня смотрела из окна, как белые хлопья покрывают город. Красиво, чисто. Снег скрывает всю грязь под белым покрывалом. Вот бы и ее жизнь так можно было накрыть белым снегом. Спрятать все. Предательство, ложь, смерть Харрисона, мертвые глаза 37 человек. Накрыть белым и забыть. Но забыть нельзя. Память цепкая. Особенно память о том, что хочешь забыть.
Вечером 21 ноября Таня достала старую фотографию в последний раз. Села в кресло у окна, положила фотографию на колени. Четыре девушки смотрели на нее, молодые, полные надежд. Лена, красивая, талантливая. Мечтала танцевать всю жизнь. Травма ноги разрушила мечту, КГБ предложило новую работу. Стала идеальным инструментом системы, платила за это пустотой внутри. В 34 года не выдержала, выбросилась из окна. Беременная. Последний признак человечности убил ее.
Нина. Наивная, романтичная. Влюбилась в американца. Поверила, что любовь сильнее политики. Заплатила 15 годами в лагерях. Вышла сломленной, не смогла жить, покончила с собой в 46. Любовь ее не спасла, убила. Вера, умная, осторожная, выбрала выживание, предала Нину, чтобы спасти себя. Груз вины топила в алкоголе 15 лет, допилась до цирроза, умерла в 48. Выживание не помогло, просто отсрочило смерть. И она, Таня, стала машиной, научилась не чувствовать. Выжила дольше всех — 55 лет. Из них 35 — медленное умирание. Что это за победа — выжить, потеряв душу? Четыре разные женщины, четыре разных выбора. Один итог — все разрушены. Системой, которая требовала от них невозможного. Быть предателями ради Родины. Торговать телом ради информации. Убивать в себе человечность ради службы. И все заплатили. По-разному, но заплатили.
Таня положила фотографию на столик, закрыла глаза. Сердце болело. Сильно. Сильнее обычного. «Наверное, сегодня», — подумала она спокойно. Не испугалась, просто констатировала факт. Она вспомнила всех. Белова с его хвастливой улыбкой, Харрисона с его грустными глазами, итальянца, француза, британца, немца, всех, через чьи жизни прошла, оставив разрушение. Вспомнила Савельева. Жесткого, циничного, но по-своему честного. Он тоже был инструментом системы, отдал ей всю жизнь. Умер за рабочим столом в 63. Что получил взамен? Ничего. Только медали и скромные похороны. Вспомнила Крылова, молодого карьериста без иллюзий. Интересно, где он сейчас? Наверное, сделал карьеру, поднялся по служебной лестнице, использовал десятки таких же, как она, выбросил, когда стали не нужны, и ни капли сожаления.
Система. Огромная, безжалостная машина, перемалывающая людей. Агентесс, объектов операций, кураторов, всех. Никто не выживал. Таня открыла глаза. За окном падал снег. Город засыпал под белым покрывалом. Красиво. Обманчиво красиво. Боль в груди усилилась. Рука потянулась к телефону. Вызвать скорую? Но зачем? Чтобы продлить эту жизнь еще на год, на два? Для чего? Таня опустила руку, откинулась в кресле, смотрела в окно на падающий снег. Последняя мысль была странной, не о себе, не о прошлом, а о тех, кто придет после. Будут ли еще девушки, которых заставят предавать? Будут ли еще мужчины, которые доверятся и поплатятся? Будет ли система продолжать перемалывать людей? Наверное, будет. Пока есть государство, тайны и холодная война. Будет. И никто не узнает их истории. Не узнает про Лену, Веру, Нину. Про нее — Таню. Все они растворятся в архивах, станут безымянными цифрами в отчетах. «Агентесса номер 2547 провела 37 успешных операций». Вот и все, что останется. Номер и цифры, не имя. Не судьба. Не боль. Просто статистика.
Таня закрыла глаза. Боль накрыла волной. Последней волной. Сердце остановилось в 23:12 21 ноября 1988 года. Нашли ее через три дня. Соседка забеспокоилась: Таня не забирала продукты. Вызвали участкового, вскрыли дверь. Она сидела в кресле у окна, голова откинута назад. На коленях старая фотография четырех молодых женщин. Лицо спокойное, почти умиротворенное.
Похороны были на муниципальные деньги. Родственников нет, накоплений почти нет. Пришли трое. Соседка, две коллеги из библиотеки. Помянули тихо, разошлись. Могила на Востряковском кладбище, скромная. Комарова Татьяна Сергеевна, 1933–1988. 55 лет. Половина из них — жизнь, вторая половина — медленная смерть.
Квартиру опечатали, вещи описали. Среди них нашли старую фотографию: четыре девушки, 50-е годы, судя по одежде. Никаких подписей. Участковый посмотрел, пожал плечами, выбросил. Зачем хранить чужие фотографии? Фотография попала в мусорный контейнер вместе с остальным хламом. Через неделю ее увезли на свалку. Там она истлела под дождями.
Последнее материальное свидетельство существования четырех женщин исчезло. Остались только архивы КГБ. Папки с грифом «Совершенно секретно». В них отчеты, фотографии объектов операций, сухие протоколы.
Вот и все, что осталось от четырех жизней в официальных документах. Сухие строки, цифры, оценки. Никто никогда не прочитает эти архивы. Они засекречены на 75 лет. Когда срок истечет, не останется никого, кто помнил этих женщин. Не останется никого, кому это будет важно. История исчезнет, как будто ее не было.