По всем статьям Алексей Ермолов должен был стать образцовым карьеристом. Родня при дворе, капитанский чин в пятнадцать лет, адъютантская должность у самого генерал-прокурора - петербургские барышни уже строили ему глазки, а начальство прочило блестящее будущее.
Никто из них пока не догадывался, что этот обходительный юноша с острым языком однажды скажет императору такое, от чего весь штаб потеряет дар речи, а сам генерал заплатит за одну фразу тридцатью годами опалы.
Будущий генерал родился в 1777 году, в московском доме семьи мелких орловских помещиков, у которых всего имущества было полторы сотни крепостных душ да скромная усадьба в Мценском уезде.
По материнской линии он приходился двоюродным братом гусару-поэту Денису Давыдову, но близкое родство с блестящими людьми не прибавляло в семье ни копейки.
Первым учителем будущего полководца стал их же крепостной дворовый по имени Алексей, который с указкой и букварём учил барчука грамоте (а это, надо сказать, сильно отличалось от образования, какое получали дети при дворе). Ермолов потом не стеснялся признаваться, что учили его кое-как.
«Бедное состояние семьи моей не допустило дать мне нужное образование», — говорил он, хотя сам читал запоем и был начитан так, что иные профессора позавидовали бы.
А вот и судите, читатель, каков был нрав этого человека. Однажды, году в 1805-м, на войсковом смотре Аракчеев, временщик, перед которым трепетала вся армия, стал выговаривать Ермолову за измождённых лошадей. Любой офицер на месте Алексея Петровича проглотил бы замечание и вытянулся во фрунт, но этот здоровенный артиллерист, глядя графу в лицо, произнёс с почтительным поклоном:
— Жаль, Ваше сиятельство, что в артиллерии репутация офицеров зависит от скотов.
Аракчеев покраснел, а свита окаменела. Кто-то из присутствующих генералов потом вздохнул: «Хоть бы его скорее произвели в генералы, авось он тогда будет обходительнее и вежливее с нами». Не угадал, бедолага.
За подобные шутки судьба выставила Ермолову счёт раньше, чем он мог ожидать. Когда в 1798 году раскрыли вольнодумный кружок офицеров, которым заправлял его сводный брат Каховский, Ермолова тоже забрали.
Месяц он провёл в каземате Петропавловки, после чего сумасбродный Павел I размашисто написал на его деле: «Исключить из службы и отослать на вечное житье в Кострому».
Костромская ссылка, впрочем, пошла ему на пользу: Алексей Петрович засел за латынь у соборного протоиерея и принялся штудировать «Записки о Галльской войне» в подлиннике (занятие, прямо скажем, не самое обычное для ссыльного). Рядом отбывал наказание казак Матвей Платов, будущий атаман донцов, и они сошлись.
Но недолго скучал Ермолов в ссылке. Александр I вернул его на службу, и дальше началась полоса, которую я бы назвал блестящей, если бы не одно обстоятельство: даже за совершенные подвиги, он оставался практически без наград.
По собственным подсчётам Ермолова, наградой его обходили семнадцать раз. Великий князь Константин Павлович аттестовал его коротко и ёмко: «Очень остёр и весьма часто до дерзости». Ещё в 1811 году, побывав на квартире Барклая, Ермолов говорил: «Здесь все немцы, один русский, да и тот Безродный».
И вот, читатель, представьте себе картину. Лето 1812 года, Наполеон уже перешёл Неман, а начальник штаба Первой Западной армии, генерал-лейтенант маркиз Паулуччи, не в состоянии связать двух слов по-русски.
Барклай-де-Толли (которого сам Ермолов называл «ледовитым немцем») уговорил государя заменить итальянца кем-нибудь из русских офицеров, и выбор пал на Ермолова. Алексей Петрович прибыл на военный совет, огляделся и увидел вокруг императора толпу иностранных генералов, из которых добрая половина говорила между собой по-немецки.
— Господа, кто-нибудь из вас говорит по-русски? — громко спросил он. — Доложите государю, Ермолов прибыл!
Тишина повисла такая, что было слышно, как скрипнули чьи-то сапоги. Александр I промолчал, а недругов у Ермолова после этой сцены заметно прибавилось (впрочем, его это мало заботило).
Зато на поле боя равных ему было немного. Под Бородино, когда неприятель овладел батареей Раевского и центр русской позиции оказался под угрозой, Ермолов собрал батальон уфимских пехотинцев и лично повёл их в бой.
За полчаса отчаянной рукопашной высота была отбита, а вражеский генерал Бонами сдался в плен раненым. Кутузов в донесении государю написал: «Ермолов со свойственною ему храбростью и решительностью, подавая собою пример, ударил в штыки».
Барклай ходатайствовал о Георгии второй степени, но Кутузов (сам себе на уме и чужой славы не раздававший) дал только Анну первой степени. Ермолов проглотил обиду молча, лишь обронив, что при Бородине «французская армия расшиблась о русскую».
В 1813 году, во время заграничного похода, случилось сражение под Кульмом, и здесь Ермолов снова оказался в гуще событий. Граф Остерман-Толстой, командовавший русским корпусом, получил тяжёлое ранение и не мог продолжать командование, и Алексей Петрович принял на себя руководство, сдерживая корпус Вандама, который превосходил русских вдвое.
Победа осталась за русскими, Вандам капитулировал. Раненый Остерман, получив после боя георгиевскую ленту второй степени, честно признался адъютанту: «Этот орден должен бы принадлежать Ермолову».
А двоюродный брат генерала, Денис Давыдов, написал: «Кульмская битва принадлежала по преимуществу Ермолову и служит одним из украшений военного поприща сего генерала». Самому же Ермолову досталась лента Александра Невского и прусский крест, но заветный Георгий опять прошёл мимо (уж вы мне поверьте, для боевого генерала это было обидно).
И вот тут мы подошли к главной сцене, ради которой всё и затевалось. После одного из победных сражений 1813 года Александр I, видимо, решил всё-таки отблагодарить строптивого генерала и спросил его:
— Чем вас наградить, Алексей Петрович?
Ермолов посмотрел на императора, на толпу генералов в расшитых мундирах, из которых половина не выговаривала слово «отечество» без акцента, и ответил негромко, но так, что услышали все:
— Произведите меня в немцы, государь!
В штабе стало тихо, словно все присутствующие онемели. Александр I помолчал, сделал вид, что не расслышал, и отвернулся.
Фраза разлетелась по армии, и Ермолов, прослышав о собственной славе острослова, ни разу не отрёкся от сказанного.
Вот и подумайте, каково было слышать это государю, при дворе которого, по подсчётам историков, каждый второй военный чиновник носил нерусскую фамилию, а в иностранном ведомстве таких набиралось больше половины.
Грибоедов, прослуживший под началом Ермолова несколько лет на Кавказе, дал ему два определения, одно загадочнее другого: «сфинкс новейших времён» и тут же, в другом письме, «замыслы и способности точно государственные».
Чем же генерал заплатил за свою честность? По иронии судьбы, сам Аракчеев ценил Ермолова и даже предлагал царю назначить его военным министром.
Александр I, однако, колкостей не забыл и определил строптивца на Кавказ, подальше от столичных салонов. Одиннадцать лет Ермолов правил краем, возводил крепости и воевал так, что солдаты готовы были за ним в огонь, а горцы запомнили его имя надолго.
Но стоило на трон взойти Николаю I, как всё переменилось. Новый государь писал о Ермолове с нескрываемой неприязнью: «Я, виноват, ему меньше всего верю». Весной 1827 года генерал, которому не исполнилось и пятидесяти, составил прошение об отставке «по домашним обстоятельствам», погрузил нехитрый скарб в кибитку и покинул Тифлис.
Тридцать четыре года он провёл в Москве и Орле, лишённый и войны, и дела, зато собрал книжное собрание свыше восьми тысяч томов, освоил переплётное ремесло и даже составил по нему учебное руководство (вот уж занятие для боевого генерала).
Военный министр Чернышёв предложил ему судейскую должность, но Ермолов отрезал: «Я не приму этой должности, которая возлагает на меня обязанности палача».
А Пушкин, направляясь на Кавказ в 1829 году, свернул с дороги и отмахал лишних двести вёрст, лишь бы повидать опального генерала в Орле. Осведомители тем временем доносили начальству, что «войско жалеет Ермолова» и «люди горюют», но в Петербурге эти донесения только подтверждали правоту решения об отставке.
Алексей Петрович прожил до 1861 года и завещал обойтись без всяких церемоний. Москвичи, однако, ослушались, и два дня тянулась процессия от дома на Пречистенке до Серпуховской заставы, впереди шли гренадеры, а за ними тысячи людей. Его положили в родном Орле, как он и просил.
А знаменитая фраза «Произведите меня в немцы» пережила и Ермолова, и обоих государей, которых она так покоробила, и поди ж ты, четыре слова, а легли в историю крепче иного ордена.