Я стояла у окна и смотрела, как он застёгивает молнию на кожаном чехле для подрамников — том самом, который я купила ему на день рождения. Руки у него не дрожали. Он не нервничал. Просто паковался — деловито, привычно, как человек, который давно знал, что однажды будет уходить именно так.
Вчера вечером я сказала ему, что меня сократили. Просто сказала — так, как говоришь человеку, за которого собираешься замуж. Не просила денег. Не устраивала сцен. Просто: «Андрей, у меня неприятности, давай поговорим».
Он поговорил.
— Лена, ты взрослая женщина. Должна была понимать риски. Я художник, мне нужен полёт, вдохновение — а не твои кредиты и унылое лицо. Это всё душит мой дар.
Три года я слушала про этот дар. Покупала ему кисти, которые стоили как моя недельная зарплата. Кормила обедами, пока он «искал себя». Объясняла подругам, почему он до сих пор не работает. Верила, что это временно — что вот-вот его заметят, оценят, и тогда всё изменится.
Не изменилось ничего. Кроме того, что теперь он уходил.
— Дачу продай, — бросил он из прихожей, шнуруя ботинки. — Закроешь свои дыры. На мою выставку тоже останется. Это было бы по-взрослому.
Дверь закрылась.
Я не заплакала. Честно — ждала слёз, готовилась к ним, а их не было. Было что-то другое: тихое, почти физическое ощущение, как когда долго несёшь тяжёлую сумку, а потом ставишь её на землю. Просто — поставила. И плечи распрямились сами.
Я прошла на кухню, налила воды.
Подумала: три года. Два из них я не брала полную ставку на новом месте, потому что ему нужно было «внимание и присутствие». Отказалась от хорошей должности в частном архиве — они меня полгода ждали, я всё тянула. Из-за него. Потому что он говорил: «Зачем тебе карьера, когда у тебя есть я».
Я тогда согласилась. Вот что было стыдно вспоминать — не то, что он ушёл, а то, что я согласилась.
Телефон зазвонил через час. Марина — подруга, у которой Андрей снимал мастерскую в пристройке. По моей просьбе, за смешные деньги.
— Лен, он съехал. — Голос у неё был осторожный, как у человека, который боится причинить боль. — Я зашла проверить. Там всё краской залито. И он не платил три месяца. Сорок тысяч. Сказал, что отдал их тебе — что ты в яме, и он всё до последней копейки тебе в руки отдал.
Я поставила стакан на стол.
— Марин, подожди. Он сказал — мне?
— Тебе. Сказал: «Вы же подруги, вы должны понять».
Я засмеялась. По-настоящему, громко — как не смеялась, наверное, все три года.
Значит, вот как это работало. Он не просто испугался моих долгов. Он испугался, что я начну считать — и обнаружу, что он собирал по всем, кто ему верил. У Марины, у меня, у бог знает кого ещё. Трусил, врал в глаза, прикрывался моим именем. И всё это — пока говорил мне про дар и полёт.
— Деньги верну, — сказала я. — У меня отложено было на его свадебный костюм.
Марина помолчала.
— Лен... ты в порядке вообще?
— Да. Первый раз за долгое время — да.
Я написала письмо в тот архив. Спросила, актуально ли предложение. Ответили через двадцать минут: «Ждём вас, когда готовы».
Достала из ящика буклет свадебного салона, разорвала. Сняла с холодильника его фото — то, где он смотрит вдаль с видом непризнанного гения. Выбросила. Нашла в шкафу красные туфли, которые он называл «слишком кричащими», — надела прямо дома, прошлась по коридору.
Нормальные туфли. Хорошие.
Через месяц Марина случайно встретила его в магазине. Он был с какой-то женщиной — показывал ей на телефоне фотографии своих картин и что-то объяснял про свет и цвет. Женщина слушала очень внимательно.
Марина написала мне об этом вечером.
Я ответила одним словом: «Бедняжка».
И имела в виду не себя.