Любовно-исторический роман
Глава 16
Город возник из утреннего тумана, словно мираж, сотканный из воды, камня и зелени. Старая серая лошадка, уставшая от долгого пути, сама ускорила шаг, почуяв близость конюшни и отдыха. Габриэль натянул вожжи, останавливая двуколку на вершине пологого холма, и они замерли, глядя на раскинувшийся внизу Монтаржи.
— Боже мой, — выдохнула Элен. — Здесь столько воды...
Габриэль молча кивнул. Он слышал о Монтаржи — городе, который называли «Венецией Гатине», — но никогда не бывал здесь. Увиденное превзошло все рассказы.
В утреннем свете, пробивавшемся сквозь редеющий туман, город казался островом, разрезанным на десятки кусков серебряными лентами воды. Река Луан, давшая имя городу, делилась здесь на множество рукавов, образуя лабиринт каналов, проток и заводей. Через эти воды были переброшены мосты — каменные и деревянные, горбатые и плоские, с арками и без, — их было так много, что Элен сбилась со счёта после третьего десятка. Позже она узнает, что в Монтаржи насчитывают сто тридцать один мост и мостик, но сейчас её взгляд просто тонул в этом архитектурном кружеве из воды и камня.
— Поехали, — сказал Габриэль, трогая лошадь. — Нам нужен постоялый двор. И паспорта.
Двуколка загрохотала по булыжникам спуска, и Монтаржи начал раскрываться перед ними во всей своей противоречивой красоте.
Город был древним — это чувствовалось в каждой линии, в каждом камне. Его история начиналась ещё в XI веке, когда Жоселин де Куртене построил здесь замок и основал поселение. С тех пор Монтаржи рос, богател, переживал осады и расцветы, пока не стал одним из важнейших городов провинции Гатине. Теперь, в четвёртом году Республики, он оставался крупным торговым центром, но печать Революции лежала на нём, как и на всей Франции.
Первое, что поразило Элен — это каналы. Бриарский канал, начатый ещё при Генрихе IV в 1604 году и законченный лишь тридцать восемь лет спустя, соединял Монтаржи с Луарой и Сеной, делая город важнейшим узлом водных путей. Здесь же к нему присоединялся Орлеанский канал, и воды трёх рек — Луана, Верниссона и Пюизо — смешивались в этом рукотворном лабиринте. Вдоль каналов тянулись набережные, обсаженные старыми платанами, чьи ветви сплетались над водой, образуя зелёные тоннели. У причалов покачивались баржи и лодки, гружённые бочками с вином, тюками шерсти, мешками зерна. Лодочники в широкополых шляпах и засаленных куртках лениво перекрикивались, обмениваясь новостями и проклятиями.
Улицы Монтаржи были узкими, извилистыми, словно повторяющими течение реки. Дома здесь отличались от парижских — в них было больше южного, провинциального очарования. Многие были фахверковыми, с деревянным каркасом, выступавшим из штукатурки тёмными балками, но здесь, в Монтаржи, фахверк был более изысканным: балки образовывали не просто косые кресты, а сложные геометрические узоры — ромбы, зигзаги, даже стилизованные цветы. Промежутки между балками часто были заполнены не грубой штукатуркой, а узорной кирпичной кладкой — красной, розовой, местами почти оранжевой. Крыши были высокими, островерхими, крытыми тёмной черепицей или сизым шифером, с мансардными окнами, выступавшими из скатов, как любопытные глаза.
Встречались дома и более поздней постройки — XVII и даже начала XVIII века, с гладкими каменными фасадами из светлого известняка, с высокими окнами, обрамлёнными простыми наличниками, с балконами, украшенными коваными решётками. На некоторых фасадах ещё сохранились остатки былого великолепия: лепные гирлянды над окнами, медальоны с полустёртыми профилями, кариатиды, поддерживающие балкончики. Но повсюду виднелись следы революционных погромов: сбитые гербы, замазанные краской надписи, пустые ниши, где когда-то стояли статуи святых.
— Посмотри, — шепнула Элен, указывая на одно из зданий.
Это был, судя по всему, бывший особняк какого-то знатного рода. Над входом зияла пустая раковина — там когда-то красовался фамильный герб. Балконная решётка была выломана, а на её месте висел трёхцветный флаг. Окна первого этажа были заколочены досками, но на одном из них кто-то вывел углём: «Собственность нации».
Двуколка свернула на улицу, ведущую к центру. Здесь движение было оживлённее. Элен жадно разглядывала прохожих.
Монтаржи, будучи крупным торговым городом, собирал на своих улицах пёструю толпу. Вот шла женщина в платье из грубой синей саржи, с широкой юбкой и узким лифом, перехваченным под грудью красным шарфом — дань революционной моде. На голове у неё был белый чепец с оборками, из-под которого выбивались седеющие локоны. Она несла корзину с рыбой — серебристые тушки блестели на солнце, — и покрикивала на мальчишку, бежавшего за ней с собакой.
Вот две молодые женщины, видимо, сёстры или подруги, в платьях «а-ля республиканка» — из лёгкого ситца, с завышенной талией, с короткими рукавами, открывавшими руки до локтя. Несмотря на осеннюю прохладу, они не носили ни шалей, ни спенсеров — мода требовала лёгкости и «античной» простоты. У обеих волосы были убраны в простые узлы на затылке, украшенные трёхцветными лентами. Они оживлённо щебетали, разглядывая витрину модистки, где были выставлены чепцы, капоры и шляпки — скромные, из соломки и простых тканей, но с претензией на элегантность.
Вот мужчина в длинном рединготе из тёмно-зелёного сукна, с высоким воротником и медными пуговицами — видимо, торговец или чиновник средней руки. На голове у него была шляпа-двууголка, надвинутая на брови, на ногах — высокие сапоги с отворотами. Он шёл быстро, деловито, не глядя по сторонам, и в руке у него была папка с бумагами.
Вот ремесленник в короткой карманьоле из коричневой кожи, с деревянными пуговицами, и в длинных штанах-санкюлотах, заправленных в грубые башмаки. На голове — красный фригийский колпак, на плече — моток верёвки. Он нёс на спине корзину с инструментами и насвистывал «Марсельезу».
А вот — и сердце Элен сжалось — пожилая дама в платье, которое явно помнило лучшие времена. Ткань была дорогой — выцветший лионский шёлк, — но заштопанной на локтях и подоле. Кружева на вороте были старинными, пожелтевшими, но всё ещё изысканными. На руках — нитяные перчатки, заштопанные на кончиках пальцев. Дама шла, опираясь на трость с потемневшим серебряным набалдашником, и смотрела прямо перед собой пустыми, усталыми глазами. Бывшая аристократка, как и сама Элен, доживавшая свой век под чужим именем.
— Не смотри так пристально, — шепнул Габриэль. — Ты выдаёшь себя.
Элен отвела взгляд. Она всё ещё училась быть незаметной.
Постоялый двор «Три лилии» — название, явно оставшееся от старого режима, но теперь замазанное краской, поверх которой было выведено «Три республиканца», — стоял на набережной Бриарского канала. Это было старинное здание с фахверковым фасадом, высоким крыльцом и конюшней во дворе. Хозяин, толстый краснолицый мужчина по имени гражданин Бенуа, встретил их настороженно, но, увидев деньги, смягчился.
— Комната на двоих, — сказал Габриэль, выкладывая ассигнаты. — На пару дней. И скажите, гражданин, где здесь можно раздобыть... документы. Для путешествия на юг.
Бенуа хитро прищурился.
— Документы, значит? — он почесал щетинистый подбородок. — В мэрии, гражданин. Как у всех добрых республиканцев.
— В мэрии слишком много вопросов, — спокойно ответил Габриэль. — Нам нужны... другие документы.
Бенуа помолчал, разглядывая гостей. Потом кивнул.
— Есть тут один человек. Гравёр. Живёт у Старого моста, в доме с зелёными ставнями. Спросите гражданина Моро. Только осторожно — он не всех принимает. Скажите, что от Бенуа из «Трёх лилий».
Габриэль кивнул и взял ключ от комнаты.
Они поднялись на второй этаж. Комната оказалась просторнее, чем в Немуре: кровать с высокими резными спинками — остатки былой роскоши, — стол у окна, выходящего на канал, шкаф для одежды, умывальник с фаянсовым тазом. На стенах — выцветшие обои с рисунком из виноградных лоз. Элен подошла к окну и распахнула ставни.
Внизу, в зелёной воде канала, отражались дома противоположной набережной — фахверковые, с острыми крышами и цветочными ящиками на окнах. По воде скользила лодка с углём, и лодочник лениво отталкивался шестом. На мосту, переброшенном через канал, стояли двое мужчин и курили трубки, пуская клубы дыма в прохладный воздух. Где-то вдалеке звонил колокол — церковь Святой Магдалины, древняя, построенная ещё в XII веке, созывала прихожан на полуденную молитву. Хотя теперь, после декрета о свободе культов, молитвы стали редкостью, колокол всё ещё звонил — по привычке, или по распоряжению муниципалитета, отмечая часы.
— Я схожу к этому гравёру, — сказал Габриэль, подходя сзади и кладя руки ей на плечи. — Ты останешься здесь. Отдыхай.
— Я пойду с тобой, — она обернулась. — Вдвоём безопаснее.
— Нет. — Он покачал головой. — Если что-то пойдёт не так, лучше, чтобы ты была в стороне. У тебя пока есть свидетельство о цивизме, хоть и фальшивое. А я... я попробую раздобыть нам обоим новые имена. Настоящие паспорта, с настоящими печатями.
Элен хотела возразить, но увидела в его глазах решимость и промолчала. Он поцеловал её в лоб и вышел.
Она осталась одна. Села на край кровати, прислушиваясь к звукам города за окном: плеск воды, голоса лодочников, стук колёс по булыжникам, далёкий собачий лай. Монтаржи жил своей жизнью — торговой, ремесленной, осторожной. Здесь, вдали от Парижа, Революция чувствовалась слабее, но всё равно присутствовала — в трёхцветных флагах на зданиях, в фригийских колпаках на головах прохожих, в замазанных гербах и сбитых статуях.
Она подошла к зеркалу — мутному, в потрескавшейся раме. Из стекла на неё смотрела всё та же незнакомка: бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, потемневшие от орехового отвара, ставшие жёсткими и безжизненными. Она провела по ним рукой. Скоро, возможно, придётся менять внешность снова. Стричься? Красить в другой цвет? Она не знала. Но была готова на всё.
Через час Габриэль вернулся. Лицо его было мрачным, но в глазах горел знакомый огонь — огонь человека, который нашёл путь.
— Гравёр согласился, — сказал он, закрывая дверь. — Но хочет много денег. Все, что у нас есть, и даже больше. Я договорился — отдам часть сейчас, часть потом, когда доберёмся до места.
— А если он донесёт?
— Не донесёт. Он сам прячется. Бывший королевский гравёр, работал на монетном дворе. Теперь подделывает паспорта для таких, как мы. У него свои счёты с Республикой.
Он сел рядом с ней на кровать и взял её руки в свои.
— Он сделает паспорта через два дня. На имена Пьера и Жанны Дюваль. Ремесленники из Орлеана, едут в Марсель по семейным делам. Если всё получится, мы будем в безопасности. Хотя бы на время.
Элен сжала его пальцы.
— А если не получится?
— Получится, — сказал он твёрдо. — Должно получиться.
За окном снова зазвонил колокол. Вода в канале потемнела — солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. В комнате становилось прохладно, и Габриэль зажёг свечу. Её дрожащий свет осветил их лица — два лица, обращённые друг к другу, полные надежды и тревоги.
— Два дня, — прошептала Элен. — Что мы будем делать два дня?
— Ждать, — ответил он. — И молиться. Если ты ещё умеешь молиться.
Она закрыла глаза. Молитвы, которые она помнила с детства, казались теперь чужими, далёкими. Но она попыталась. Про себя, без слов, она попросила у неба только одного: чтобы они добрались. Чтобы выжили. Чтобы этот город каналов и теней не стал их последним пристанищем.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ