Любовно-исторический роман
Глава 15
Дорога, утомившись петлять среди холмов и перелесков, вывела их к реке. Луан — узкая, извилистая, с водой цвета старого серебра — лениво катила свои воды меж заросших ивняком берегов. А за рекой, на пологом возвышении, раскинулся городок. Издали он казался игрушечным: черепичные крыши, теснившиеся друг к другу, шпиль церкви, увенчанный не крестом, а фригийским колпаком из крашеной жести, дымки над трубами, серые стены старых укреплений, опоясанные плющом.
Габриэль придержал лошадь перед мостом — каменным, горбатым, с тремя арками, сложенными из потемневшего известняка. Опоры моста густо обросли мхом и диким виноградом, а на замковых камнях ещё угадывались стёртые гербы — не то королевские лилии, не то местных сеньоров. Поверх гербов кто-то вывел белой краской: «Свобода. Равенство. Братство».
— Немур, — произнёс Габриэль, вглядываясь в город. — Я бывал здесь когда-то. Давно. Ещё до всего.
Элен поправила косынку и выпрямилась, стараясь принять вид простой крестьянки. Въезжать в город было опасно — здесь могли быть патрули, доносчики, просто любопытные глаза. Но им нужна была еда, фураж для лошади и, возможно, ночлег под крышей, а не под открытым небом.
— Держитесь ближе ко мне, — шепнул Габриэль. — И молчите. Я буду говорить.
Двуколка, грохоча колёсами по булыжникам моста, въехала в город.
Улица, начинавшаяся сразу за мостом, была узкой, мощенной грубым булыжником, с выбитыми колеями, заполненными мутной водой. Дома теснились по обе стороны — старые, фахверковые, с выступающими верхними этажами, нависавшими над мостовой так, что соседи могли бы подать друг другу руки из окон. Деревянные балки каркаса, потемневшие от времени и непогоды, перекрещивались на фасадах, образуя причудливые узоры — косые кресты, ромбы, арки. Промежутки между балками были заполнены кирпичом или грубой штукатуркой, местами облупившейся, обнажавшей плетёную основу из ивовых прутьев. Крыши — высокие, островерхие, крытые красной черепицей, поросшей мхом и лишайником. Слуховые окна, круглые и овальные, выглядывали из-под коньков, как любопытные глаза.
На первых этажах располагались лавки и мастерские. Вывески, кованые и деревянные, скрипели на ветру: «Булочник Дюран», «Сапожник Леруа», «Скорняк — выделка овчины», «Аптека — кровопускание и пиявки». Из открытых дверей пахло свежим хлебом, дублёной кожей, сушёными травами и чем-то кислым — уксусом или прокисшим вином.
На улице было людно. Элен жадно вглядывалась в прохожих, отмечая каждую деталь — ей нужно было научиться быть одной из них.
Вот женщина в платье из грубой сермяги, с передником, заляпанным мукой. На голове — льняной чепец, из-под которого выбиваются пряди седеющих волос. В руках — плетёная корзина с луком и репой. Она идёт тяжело, вразвалку, привыкшая к ноше. Вот две молодые девушки — видимо, сёстры — в одинаковых платьях из небелёного льна, с широкими юбками и узкими лифами, перехваченными под грудью простыми лентами. На шее у обеих — трёхцветные кокарды, приколотые к косынкам. Они оживлённо щебечут, поглядывая на витрину шляпной лавки, где выставлены чепцы с лентами и скромные капоры из соломки.
Вот мужчина в карманьоле — короткой куртке из грубого коричневого сукна, с медными пуговицами, — и длинных штанах-санкюлотах, заправленных в деревянные сабо. На голове — красный фригийский колпак, нахлобученный до бровей. Он стоит, прислонившись к стене, и курит глиняную трубку, пуская клубы сизого дыма. Его лицо — обветренное, с глубокими морщинами и щетиной на подбородке — выражает скуку и презрение ко всему миру.
Вот мальчишка-газетчик, босой, в рваной рубахе, выкрикивает: «Свежий номер „Пер Дюшен“! Гражданин Эбер разоблачает заговорщиков! Ярость народа против тиранов!» Он размахивает листками серой бумаги с крупными заголовками, и несколько прохожих останавливаются, роются в карманах в поисках мелочи.
Вот национальный гвардеец — не из патруля, а местный, судя по вальяжной походке и расстёгнутому мундиру. Его синий сюртук выцветший, с красными отворотами, заштопанными на локтях. Панталоны белые, но давно не стиранные, с желтоватыми разводами. На голове — треуголка, сдвинутая на затылок. Он идёт, поигрывая тростью, и посматривает на девушек у шляпной лавки.
Элен заметила, что многие женщины одеты в платья «а-ля республиканка» — с завышенной талией, из лёгких тканей, несмотря на осеннюю прохладу. Ткани были простыми — ситец, холст, дешёвый муслин, — но покрой подражал античным статуям, которыми увлекалась революционная мода. Никаких корсетов, никаких фижм — тело должно быть свободным, как и дух. Поверх платьев — короткие спенсеры или косынки, перекрещенные на груди. На ногах — плоские туфли без каблуков или матерчатые сабо. Причёски — простые, с локонами, уложенными вокруг лица, или гладко зачёсанные и убранные под чепец. Никакой пудры, никаких высоких париков — «естественность» стала добродетелью.
Но Элен видела и другое. На некоторых женщинах, несмотря на всю революционную простоту, угадывались остатки былой роскоши: тонкое кружево на вороте, явно споротое со старого платья; шёлковая лента в волосах, выцветшая, но всё ещё хранящая следы благородного отлива; кольцо на пальце — серебряное, с тёмным камнем, — слишком изящное для простолюдинки. Бывшие аристократки, как и она, пытались затеряться в толпе, но их выдавали мелочи.
— Смотрите, — шепнул Габриэль, кивая на вывеску: «Постоялый двор „Золотой лев“. Комнаты и стол».
Двуколка свернула во двор — мощеный булыжником, с колодцем посередине и коновязью вдоль стены. Из конюшни пахло навозом и сеном. Навстречу вышел хозяин — коренастый мужчина в засаленном фартуке, с красным лицом и хитрыми глазами.
— Граждане желают комнату? — спросил он, оглядывая гостей. — Есть свободная, на двоих. Три ассигната за ночь. Ужин отдельно.
Габриэль кивнул и помог Элен сойти. Она оперлась на его руку, чувствуя, как дрожат колени после долгой дороги. Во дворе пахло дымом, жареным луком и речной водой. Хозяин проводил их в дом.
Внутри было сумрачно и прохладно. Общая зала — низкий потолок с почерневшими балками, стены, обшитые тёмными дубовыми панелями, большой камин, в котором потрескивали дрова. Над камином висела гравюра — аллегория Республики, женщина во фригийском колпаке, попирающая ногой корону и скипетр. Вдоль стен стояли грубые столы и скамьи. Несколько постояльцев — видимо, торговцы или ремесленники — обедали, хлебая похлёбку из глиняных мисок.
Лестница наверх была узкой, с крутыми ступенями, стёртыми сотнями ног. Комната, которую им отвели, оказалась маленькой, но чистой: кровать с соломенным тюфяком, застеленная грубым, но свежим бельём, стол у окна, кувшин с водой и таз для умывания. Окно выходило на реку — Луан блестела в лучах полуденного солнца, и за ней, на другом берегу, темнели крыши предместья.
Габриэль закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Впервые за долгое время они были одни, в четырёх стенах, без ветра, без дорожной пыли, без страха быть услышанными.
— Отдохните, — сказал он. — Я схожу за едой и фуражом. И узнаю, что говорят в городе. Может, есть новости из Парижа.
Элен кивнула. Он вышел, и она осталась одна.
Она подошла к окну. За рекой, на лугу, паслись коровы. Женщины полоскали бельё на мостках. Мальчишки удили рыбу с каменного парапета. Мирная, почти идиллическая картина. Но Элен знала: эта идиллия обманчива. В каждом городке, в каждой деревне сидели комитеты, следившие за «подозрительными». В каждом трактире могли быть доносчики. Свобода была зыбкой, как утренний туман над рекой.
Она плеснула воды в таз и умылась. Холодная вода обожгла лицо, смыла дорожную пыль и остатки тревоги. Элен посмотрела на себя в мутное зеркало над умывальником. Из стекла на неё глядела незнакомка: бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, волосы, потемневшие от орехового отвара, ставшие тусклыми и безжизненными. Она провела по ним рукой — жёсткие, как солома. Ничего. Это малая цена за жизнь.
Она села на край кровати и стала ждать.
Габриэль вернулся через час. В руках у него был узел с едой: хлеб, сыр, копчёная рыба, несколько яблок и кувшин с разбавленным вином. Он выложил всё на стол и сел рядом с ней на кровать.
— В городе спокойно, — сказал он. — О беглецах из Парижа не слышали. Но патрули усилили — говорят, ищут каких-то заговорщиков. Нам лучше не задерживаться. Завтра на рассвете выедем.
Элен кивнула. Она отломила кусок хлеба, положила сверху ломтик сыра и протянула ему. Он взял, и их пальцы снова соприкоснулись. Она посмотрела ему в глаза — усталые, но тёплые.
— Спасибо, — сказала она. — За всё.
— Не надо, — ответил он. — Я делаю это не ради благодарности.
— А ради чего?
Он помолчал, глядя на неё.
— Ради нас, — сказал он наконец. — Ради того, о чём мы говорили ночью. Ради дома у моря. Ради будущего, в котором нет гильотины и Террора.
Она положила голову ему на плечо. За окном садилось солнце, окрашивая реку в золото и медь. В общей зале внизу слышались голоса, смех, звон посуды. А здесь, в маленькой комнате над рекой, было тихо и спокойно. Почти как дома.
— Я люблю тебя, — прошептала она, впервые произнося эти слова.
Он повернулся к ней и поцеловал её — медленно, нежно, словно боясь спугнуть мгновение.
— И я тебя, — ответил он. — И я.
Так они сидели, пока за окном не сгустились сумерки и в комнате не стало совсем темно. Потом зажгли свечу, и её дрожащий свет осветил их лица — два лица, обращённые друг к другу, полные надежды и решимости.
Завтра снова в путь. Но сегодня у них была эта ночь.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ