Текст 38-го выпуска подкаста "Дхаммапада Наоборот"
В предыдущем выпуске я рассказал о дурачке-монахе по имени Лалудаи и его глупых поступках. Апокрифический рассказ о нём интересен ещё и тем, что содержит в себе встроенный сюжет — такая сказка в сказке. Этот приём повторяется во многих рассказах аттхакаттхи.
Хотя рассказ про Лалудаи — это, скорее, анекдот, а вот встроенный сюжет именно сказочный — он практически полностью повторяет сказку из сборника Джатака. Название переводится как «О рождениях». В ней разные поучительные сказки и басни оформлены как рассказы Будды о прошлых жизнях, его собственных и кого-либо ещё.
В данном случае, то есть собственно в рассказе, сопровождающем стих Дхаммапады, сказка подана так, чтобы высмеять дурачка Лалудаи, который свалился в помойную яму, убегая от рассерженных сельчан после своей глупой попытки прославиться как проповедник. Рассказчик использует стандартный ход, вкладывая в уста Будды фразу «не в первый раз валяется он в нечистотах» и затем вставляет в рассказ сказку о Льве и Кабане — которая, как я уже сказал, в самостоятельном виде есть среди Джатак. Но мой интерес привлекло здесь то, в Джатаках она имеет немного другой смысл… Поэтому я позволю себе пересказать её в своём, так сказать, авторском варианте.
Когда-то давным давно, в незапамятные времена, на берегу вот этой прекрасной реки ещё не было никакого города, а проживала тут небольшая община лесных отшельников, последователей учения будды Дипанкары.
А рядом с этой общиной проживало семейство кабанов. И был в этом семействе один юный кабан, который отличался задиристым нравом. Он часто бегал вокруг селения кабанов и заявлял всем, что охраняет их территорию и никому не позволит побеспокоить семейство.
И вот однажды кабан пришёл к излучине реки, куда кабаны обычно ходили на водопой, и туда же заявился лев. Огромный, сильный, он только что завалил оленя, наелся досыта и вот теперь пришёл к реке напиться.
Увидев молодого кабана, сытый лев даже не обратил на него внимания. Подумал только: ладно, как-нибудь в другой раз он станет моей добычей, а пока пусть пасётся.
А вот наш юный кабан, увидев льва, вовсе даже не испугался, а, наоборот, подскочил к нему и кричит: эй, ты! Зачем ты сюда пришёл? Если ты хочешь пойти дальше, то тебе придётся сразиться со мной! Ты — такое же четвероногий, как и я. Мы будем сражаться! Я не пропущу тебе дальше!
Но сытый лев не захотел с ним прямо сейчас драться и говорит: ты это, кабан, не нарывайся… Я завтра сюда приду и разберусь с тобой, так что считай, что мы с тобой стрелку забили, чтобы завтра был здесь, понял? А пока живи…
И ушёл.
А юный кабан побежал к своему семейству и давай хвастаться: Я только что льва прогнал! Видали, как он меня испугался?
Но только родственники его не обрадовались, а наоборот обеспокоились. Говорят: Ах, ты глупый задира! Что же ты наделал! Ведь лев завтра придёт и разорвёт тебя на мелкие кусочки. Мало того, всем нам ещё достанется, придётся нам уходить отсюда, спасаться бегством. Дурак ты, кабан, у шутки у тебя дурацкие.
И понял тогда юный кабан, что дела его, похоже, плохи. Но вот с тем, что он дурак, кабан никак не мог согласиться. И тогда он вот что придумал…
Пошёл он к обители отшельников и залез в их выгребную яму, извалялся весь в их органических отходах, измазался от ушей до хвоста, и пролежал в выгребной яме до следующего дня. А утром пошёл на берег реки, на стрелку со львом.
Понятное дело, что разило нечистотами от него так, что все сородичи его сторонились. К тому же, он дождался, когда лев пришёл на место их стрелки, и специально подошёл к нему с подветренной стороны, чтобы зловоние настигло льва ещё до того, как он его самого увидит.
Лев, увидев, что адское зловоние исходит от кабана, идущего к нему, закричал: Эй, ты, у ну-ка, остановись и стой там! Не подходи ко мне! Фу, как ужасно ты воняешь! Фу, ты же весь по уши в дерьме! О, нет-нет! Если ты хочешь со мной драться, то я уступаю тебе победу.
И лев, зажимая нос, ушёл и больше не возвращался.
А кабан, вымывшись в реке, вернулся в селение победителем — и все говорили: А наш-то забияка, гляди-ка, победил самого льва! Ай-да хитрый кабан! Победил, не вступая в драку.
Интересная сказка, не правда ли? Без подкладки в виде истории про дурачка Лалудаи она играет несколько другими красками. Да, в ней всё так же есть кабан, валяющийся в яме с нечистотами, но это уже совсем другой кабан — слегка безрассудный, но совсем не глупый, даже наоборот — проявляющий определённую остроту ума, находчивость или даже можно сказать «военную хитрость». Между прочим, популярное у буддистов слово «упая» изначально означало именно военную или политическую хитрость правителя.
И вот эта самая хитрость и находчивость позволяет ему победить льва и защитить своё семейство, не вступая в драку.
Кабан в этой сказке является защитником, то есть стражем.
И, между прочим, шлока, которую сопровождает рассказ со встроенной в него сказкой про хитрого кабана, содержит в себе и упоминание стража. Последняя стофа гласит:
Malaṃ vaṇṇassa kosajjaṃ,
pamādo rakkhato malaṃ.
Перевожу буквально: загрязняет красоту лень, нерадивость, безрассудство и беспечность стража портят.
Перекрёстный стихотворный строй многих шлок Дхаммапады позволяет ясно видеть в них сопоставления, а не просто перечисление. Вот в данной шлоке мы слышим: пренебрежением портятся мантры — дом, оставленный без ухода. Тут практически метафора. И далее: портит красоту лень, безрассудство и беспечность стража… то есть, портят всё тому, кто должны быть бдителен, кто стоит на страже.
Индийское слово pamādo означает в первую очередь безрассудство, но также и беспечность, а в худшем случае даже помрачённость ума, своего рода безумие. Ну, между безумием и безрассудством, действительно, очень тонкая грань.
Обратное ему по значению понятие «аппамаада» означает сохранение рассудительности и бдительности. Во многих стихах Дхаммапады и в других текстах Будда провозглашает важность аппамаады, а также призывает своих последователей буквально «стоять на страже дверей восприятия», чтобы не позволять ядовитым загрязнениям похоти, жадности и жестокости проникать в сознание и захватывать ум. Об этом я ещё скажу в самом конце выпуска.
Соответственно, нетрудно понять, что и в данном стихе страж упоминается не просто так, не для красоты слога, а потому, что это тоже обращение к тем, что следует учению Будды.
А вот следующая шлока, вернее, её первая строка вызвала у меня некоторое затруднение, поскольку из неё доносится то, что современные учителя буддизма стараются приглушить — а именно, в ней звучит неприкрытое патриархальное унижение женщин. Вот, послушай:
Malitthiyā duccaritaṃ,
maccheraṃ dadato malaṃ;
Malā ve pāpakā dhammā,
asmiṃ loke paramhi ca.
Порочность женщины — распутство,
А скаредность — дающего порок.
Пороки — это порча, дхаммы зла,
Как в этой, так и в следующей жизни.
Выражение «малитхия дуччаритам» можно понять двояко. Если читать буквально, то выходит «грязь женщины дурное поведение». Но если учесть типичную перекрёстную смысловую связь строк, о которой я уже сказал, то фраза звучит несколько иначе — «женщина грязна распутностью, скупостью загрязнён дающий». В такой связке вновь трудно не увидеть сопоставления. Скупость дающего — такая же грязь, такой же порок, как распутность женщины. Получается, что распутность как будто бы нечто, характерное для женщин.
О том, что «дуччарита» это именно распутность, прямо говорит нам рассказ, сопровождающий этот стих. И в нём патриархальная мизогиния звучит ещё более явно.
Рассказ этот совсем небольшой, перескажу его вкратце, чтобы было понятно, что я имею в виду.
В нём говорится, что некий молодой прихожанин из благородной семьи взял в жёны женщину из такой же благородной семьи, но она стала изменять ему с самого первого дня их семейной жизни. Да, вот такая оказалась она распутница. И молодой муж, узнав об этом (а также, понятное дело, о том, что о её распутстве знают и другие), он посчитал это таким страшным стыдом для себя, что стал «прятать лицо», как говорится в тексте, то есть, говоря по-русски, прятаться от людей, избегать встреч с родными и знакомыми.
Но прячься, не прячься, а дела делать надо, и скоро ему пришлось исполнять свою обязанность и пойти в ашрам Будды, чтобы прислуживать там.
Я использую слово «ашрам», поскольку во времена нашего Будды ещё не было такого чёткого разделения между буддистами и другими духовными учениями и течениями. Места для духовной практики и проживания практикующих назывались чаще ашрамами (арамма на языке пали). Слово вихара, означающая буквально обитель, закрепилось именно за буддийскими монастырями, но это произошло несколько позже.
В древности это было нормой для мирян-буддистов — приходить в обитель монахов, чтобы выполнять там какие-то бытовые работы. Это принято и до сих пор — по сути все монастыри и храмы содержатся и обслуживаются мирянами, которые образуют буддистское сообщество прихожан вокруг этого монастыря, храма и, соответственно, его настоятеля. А уж если настоятель — Сам Будда, то прислуживать ему — высшая честь.
Так вот, когда настала его очередь, молодой муж приходит в обитель и, конечно же, Будда спрашивает его — а что это ты, молодой человек, в последнее время от людей прячешься и на глаза не показываешься?
Молодой муж рассказывает ему о своём стыде и… Учитель говорит ему: «Мудрому мужу не следует волноваться по такому поводу, ибо женщины — они как реки: они доступны всем подряд. Зная, что распутность женщинам присуща, мудрый муж не гневается на них». А стыд, добавлю я тут уже для понятности — это ни что иное, как гнев, направленный на самого себя в том случае, когда человек не может по какой-то причине излить свой гнев на другого. Это как раз случай нашего молодого мужа — по всей видимости, он был очень хороший человек и всё-таки любил свою жену… хотя это, конечно, уже чисто мои спекуляции, так что оставим их.
Вернёмся к тексту.
И что же мне делать? Как закрыть глаза на эту откровенную патриархальную мизогинию? Я думаю… а этого и не нужно делать. И поэтическая строфа, и рассказ толкователя — это документы тех давних, патриархальных времён, когда такое пренебрежительное и высокомерное отношение к женщинам было обычным, как мы теперь говорим, нормативным. Это «нормальность» того времени.
Слова учителя здесь не направлены на то, чтобы как-то эту норму отменять или изменять. Учитель, опираясь на то, что принято в обществе, указывает на то, что его ученик может изменить в самом себе, чтобы не испытывать тех страданий, в которые он погрузился. Если ты поймёшь, что женские измены — это как перемены погоды, то ты будешь мудрым мужем, а мудрый муж не обращает на такое внимания.
Вот где Будда делает свой хирургический надрез. Такой совет явно идёт вразрез с обычаями обывателей. Ведь, раз герой рассказа испытывал глубочайший стыд за свою жену, эти обычаи уж точно не предполагали равнодушия к её изменам. Но Учитель говорит ему: эти ваши обычаи — полная ерунда, мудрый муж не должен обращать на них внимания.
Рассказ, конечно же, заканчивается тем, что молодой человек принимает совет Будды и становится равнодушным и к поведению жены, и к тому, что об этом говорят окружающие, и таким образом освобождается от своей кручины, а потом и вовсе оставляет семейную жизнь и вступает в монашеское братство.
Равнодушие к мирским заботам — один из главных маркеров духовного развития, согласно учению, изложенному в Дхаммападе. Это напрямую перекликается с известным наставлением Будды Шакьямуни о восьми мирских дхармах — аттха-локия-дхаммаа, которые уподобляются в его проповеди ветрам с четырёх сторон света. С одной стороны дует ветер почёта или позора. С другой — ветер прибыли или потери, с третьей — славы или бесчестья, с четвёртой — удовольствия или боли. Ум простого обывателя захвачен этими ветрами и они гонят его, как осенний лист по полю. Мудрый же муж, хотя и ощущает, осознаёт влияние этих ветров, но не подвержен им и держит свой путь, управляя своим разумом, как умелый мореход правит парусом своей яхты.
Я нередко встречал и продолжаю встречать утверждения, что буддизм — это религия пессимизма. Особенно палийский буддизм с его идеалом архата, полостью отрешённого от мира и совершенно равнодушного ко всему. И что даже махаяна, отвернувшаяся от этого идеала — это всего лишь замена пессимизма пофигизмом.
В этом утверждении есть одна базовая и, наверно, кардинальная ошибка. Потому что таковыми являются все великие религии мира. Все они постулируют в качестве идеала отрешённость от мирской суеты и сосредоточенность на себе, на собственной духовной жизни. Христианство говорит об этом ничуть не меньше буддизма. А в разнообразных индийских религиозных даршанах отрешённость от мирской суеты вообще является их общим местом. И даже не просто отрешённость, а отвержение мира — самым радикальным явлением в этом смысле является, пожалуй, индийская тантра, где идеальный адепт — это вообще какой-то асоциальный тип, живущий на кладбище, одеждой которого служит пепел с погребальных костров и так далее. Кто-то скажет, что я тут сильно преувеличиваю. Да, можно меня в этом упрекнуть, но кто из нас не видел этих гротескных индийских тантристов?
И я не побоюсь сделать ещё одно преувеличение — я не нахожу ничего ужасного в слове «равнодушие». Да, я понимаю, что в обиходной речи у него, как правило, негативный смысл, но если выйти за рамки обиходной речи и задуматься над смыслом, то это слово означает, вообще-то, душевное равенство по отношению к чему бы то ни было. Душевную ровность. Как сейчас говорят некоторые «мне это как-то ровно». То есть, меня это не волнует. Я всё понимаю, но отношусь к этому спокойно, меня это не цепляет, не тронуло, я не вовлекаюсь в это.
И что это, как не та самая палийская «упекха» или «упекша» на санскрите? Напомню, это главное качество духовно развитого человека. Чтобы не попадать в ловушку бытовых выражений, это часто переводят на русский язык как «равностность». Защитникам буддийских ценностей пришлось изобрести это слово, чтобы избежать слова «равнодушие». Я понимаю этот мотив, но, честно говоря, не понимаю, зачем его играть.
Равнодушие к мирской суете — вполне устраивающее меня выражение и понятие.
А почему же духовный человек так равнодушен к тем самым восьми мирским дхармам, то есть, к этим столь обычным и привычным нам явлениям, которые, кажется, никого не могут оставлять равнодушным?
А потому, отвечает нам напев Дхаммапады, что мудрый человек знает то, о чём не хочет задумываться обыватель. Мудрый избавился от самого главного невежества, главного заблуждения в отношении к миру, которое хуже любого из перечисленных пороков. И это знание делает его равнодушным к мирской суете и тем самым очищает от мирских пороков.
Tato malā malataraṃ,
avijjā paramaṃ malaṃ;
Etaṃ malaṃ pahantvāna,
nimmalā hotha bhikkhavo.
Но тех пороков всех порочней
Невежество — вот худший из пороков.
Избавившись от этого порока,
Да будете вы непорочны, братья!