Папка с документами лежала под бельём в комоде. Виктор туда не заглядывал. А зря.
Лариса достала её утром, пока он мылся. Перебрала листы. Печать стояла на каждом. Подпись юриста, синяя ручка, нажим уверенный. Всё было в порядке. Всё было давно готово.
Она убрала папку обратно, разровняла стопку постельного, прикрыла. Закрыла ящик тихо, как закрывают дверь в комнату спящего ребёнка.
— Лар, у меня рубашка где? — крикнул он из ванной.
— На стуле висит. Зелёная или белая?
— Белая.
— На вешалке за дверью.
Голос у неё был ровный. Такой же, как вчера. Такой же, как полгода назад. Голос, которым она говорила «суп горячий», «дождь идёт», «купи хлеб». Виктор слышал этот голос каждое утро двадцать два года. И не слышал в нём ничего нового.
Она налила ему кофе. Поставила перед ним сахарницу, ложку положила справа. Он сел, придвинул чашку, глянул в телефон.
— Сегодня поздно буду.
— Ужин в холодильнике.
— Спасибо.
Он не поднял глаз. Она и не ждала.
Если вернуться на полгода назад, всё началось со стакана. Обычного гранёного стакана, который Виктор поставил на кухонный стол неаккуратно и оставил на ночь. Утром на столешнице остался след. Кольцо. Тонкое, чуть желтоватое, как нимб.
Лариса протёрла стол. Оттёрла. И вдруг подумала: почему он раньше всегда уносил стакан в раковину. Не сразу, конечно. Но к ночи всегда уносил. А теперь нет.
Мелочь. Совершенно несущественная. Кольцо от стакана.
Вечером она присмотрелась к мужу. Виктор сидел в кресле, смотрел в телефон, иногда улыбался. Не той улыбкой, что бывает от смешного видео или от мема в чате. Другой. Как будто отвечал кому-то. Как будто разговор был приятный.
— Что смешного? — спросила она.
— А? Ничего.
Он погасил экран. Положил телефон экраном вниз. Ничего не сказал.
Это было начало.
Дальше пошло быстрее. Виктор стал задерживаться. Не сильно, на час, на полтора. Ходил в спортзал, которого раньше у него не было. Купил новую парфюмерию. Сменил пароль на телефоне. Объяснил это «безопасностью данных».
— Какие у тебя сведения, — сказала Лариса спокойно. — Ты чертежи дома хранишь.
— Лар, не лезь.
Она не полезла.
Полезла потом. Через три недели. Когда он уехал в командировку, забыл планшет на тумбочке у кровати. Планшет был без пароля. Он считал, что планшет никто не трогает.
Лариса открыла планшет ночью, в одиннадцать, после того как сын Артём ушёл к себе. Сын у них один, ему девятнадцать, он жил с ними и учился на третьем курсе. Артём ушёл в комнату, закрыл дверь, надел наушники. Она услышала, как пошёл фильм.
Она открыла планшет. Открыла мессенджер. Там была переписка. Триста сорок шесть сообщений. С одним и тем же абонентом. Жанна.
Имя ей ничего не говорило. Не сразу. Лариса прокрутила переписку до самого начала, до апреля, до первого «привет». И прочитала всё.
Жанна работала в офисе у Виктора. Помощник коммерческого директора. Тридцать два года. Замужем, двое детей. Виктор писал ей в обед, вечером, иногда в три часа ночи. Жанна отвечала. Они встречались. Они ездили в санаторий в начале июня. Виктор сказал жене, что едет на семинар. Жанна сказала мужу, что едет к матери.
Лариса прочитала всё. Каждое сообщение. Каждый эмодзи. Каждое «целую», «скучаю», «жду тебя завтра в той же гостинице».
Потом она закрыла планшет. Положила его обратно на тумбочку точно туда, где он лежал. Точно так же, экраном вверх, чуть наискось, угол к окну.
Пошла на кухню. Налила воды. Выпила.
Не плакала. Не кричала. Не разбила ничего.
Села за стол и долго смотрела в окно. Во дворе горел один фонарь. Под фонарём стояла кошка. Кошка не двигалась. Лариса тоже.
Потом она встала и пошла спать.
Утром, когда Виктор позвонил из командировки, она сказала: «Доброе утро, как там?» Он ответил: «Нормально, скучно». Она сказала: «Возвращайся скорее». Он сказал: «Постараюсь».
Ни одна мышца в её лице не дрогнула. Она положила трубку и допила кофе.
Через неделю Лариса позвонила сестре.
Полина была старше на четыре года. Жила в соседнем районе. Работала в страховой. У сестёр были разные характеры: Лариса тихая, Полина громкая. Лариса всё держала в себе, Полина всё выкладывала наружу. Но в важных вещах они были одно целое.
Они встретились в кафе у метро. Полина заказала кофе и сырник. Лариса заказала чай.
— Ну, говори.
— Виктор гуляет.
— Давно поняла?
— Окончательно неделю.
Полина положила вилку.
— Уверена?
— Я переписку видела. Полностью.
— И что собираешься делать?
— Ещё не знаю.
Это была неправда. Она уже знала. Просто не хотела пока говорить вслух. Хотя сестре можно было. Сестре всегда можно. Но когда говоришь вслух, оно становится настоящим. Лариса хотела ещё немного подержать его внутри.
— Лар, ты только не вздумай скандал устраивать.
— Не устрою.
— Серьёзно. Не вздумай. Они сейчас все так делают. Ты ему скандал, он тебе расторжение брака, и ты с голым задом.
— Не с голым.
Полина прищурилась.
— Это в каком смысле?
— Я подумаю. Тебе расскажу.
Полина смотрела на сестру. Смотрела долго. Лариса пила чай маленькими глотками. Чай был горячий, обжигал.
— Лар, ты что-то задумала.
— Я ничего не задумала. Я просто думаю.
— Это разные вещи?
— Очень.
Полина молчала. Потом достала из сумки конфету, развернула, положила в рот. Жевала.
— Я тебе помогу. Ты только скажи как.
— Скажу.
Она допила чай. Расплатилась. Они вышли из кафе. На улице шёл мелкий дождь, асфальт блестел, пахло мокрой пылью. Полина обняла её за плечи. Они стояли так с минуту.
— Лар.
— Да.
— Ты только не наделай глупостей.
— Я никогда не делала глупостей. С чего бы сейчас начинать.
Лариса пошла к юристу. Не в первый офис, который попался. Она долго выбирала. Полина дала телефон знакомой. Знакомую звали Эльвира. Она вела семейные дела. Брала дорого. Работала точно.
Они встретились в офисе на улице, которую Лариса раньше не знала. Маленький кабинет, два стола, шкаф с папками. Эльвире было около пятидесяти. Тёмно-синий пиджак, очки с тонкой золотой оправой, ногти коротко подстриженные, без лака. На столе стояла чашка с ромашкой.
— Расскажите всё. С начала.
Лариса рассказала. Не про переписку. Про имущество.
Квартира, в которой они жили, досталась ей от матери. Мать умерла семь лет назад, оставила завещание. Завещание было оформлено правильно, через нотариуса. Квартира была личной собственностью Ларисы. Виктор это знал. Виктор это, кажется, забыл.
Машина. Её машина была куплена до брака. Та же. Лариса её не меняла. Пользовалась осторожно, обслуживала. Машина была её.
Дача. Дачу они купили вместе, давно. Записана была на Ларису. Просто потому что она тогда оформляла все бумаги, ей было удобнее. Виктор не возражал. Виктору было всё равно.
Бизнес. Это было важнее всего. Виктор всегда говорил «у меня бизнес», «моя фирма», «мои сотрудники». На самом деле фирма была оформлена как ИП на Ларису. Так начинали много лет назад, чтобы пользоваться её льготами и потому что у Виктора тогда были проблемы со старым бизнесом, и оформлять на него было неудобно. Виктор был гендиректором, по факту вёл всё. Но юридически фирма принадлежала ей. ИП на её имя. Расчётный счёт на её имя. Все договоры с поставщиками, её подпись.
Лариса знала это всё. Она вела бухгалтерию фирмы пятнадцать лет. Виктор не вникал. Виктор подписывал то, что она клала ему на стол. И уже забыл, что на самом деле там написано.
Эльвира слушала, делала записи. Лицо у неё было спокойное.
— Лариса Сергеевна.
— Да.
— У вас всё в порядке. На бумаге.
— Я знаю.
— Что вы хотите?
— Расторжение брака. Без скандала. Чтобы он не успел ничего сделать. Чтобы я ушла с тем, что моё.
Эльвира кивнула.
— Будет работать. Только нужно подготовить документы заранее. И не показывать ему, что вы знаете.
— Я не показываю.
— Сколько уже не показываете?
— Полгода.
Эльвира посмотрела на неё поверх очков.
— Вы крепкая женщина.
— Я не крепкая. Я просто никуда не тороплюсь.
Они работали с Эльвирой два месяца. Лариса приносила документы, Эльвира готовила бумаги. Они проверили всё. Подписи, печати, даты. Ни одной щели.
Параллельно Лариса делала ещё одно. Она забирала с фирмы свои деньги. Не все сразу, не подозрительно. По частям. Зарплата шла на её карту. Премии шли на её карту. Бонусы поставщиков шли на её карту. Виктор ничего не подписывал, за него подписывала она, у неё было полное право.
Через два месяца на её отдельном счёте лежала сумма, которой раньше она никогда вместе не видела. Это были деньги фирмы, выведенные легально, через начисления, через возврат подотчётных, через кредиторскую задолженность, которую она «погасила» себе. Всё чисто. Всё с документами.
Виктор не заметил. Он был занят. У него была Жанна, командировки, новые рубашки и парфюмерия.
Лариса завела отдельный сейф в банке. Положила туда документы. Папку с собой не таскала, держала дома, под бельём. Сейф был запасным экземпляром.
Она пошла к нотариусу. Заверила доверенности. Заверила копии. Подписала несколько бумаг.
Пошла к новой стоматологу, которую посоветовала Эльвира. Ей сделали зубы. Левый верхний всегда был чуть выдвинут вперёд, она не любила свою улыбку. Теперь зуб встал ровно. Она улыбнулась себе в зеркало в кабинете и подумала: вот так.
Подстриглась. Не сильно, но иначе. Чёлка чуть ниже бровей, концы ровные. Волосы блестели. Дома она зашла в комнату, Виктор посмотрел и сказал:
— Ты что-то с волосами сделала?
— Постриглась.
— А, да. Хорошо.
И отвернулся к телевизору.
Артём заметил больше отца.
— Мам, ты как-то изменилась.
— В каком смысле?
— Ну, не знаю. Бодрая.
Лариса засмеялась.
— Я бодрая.
Артём посмотрел на неё внимательно.
— У тебя всё хорошо?
— Всё хорошо. Уроки сделал?
— Я в институте, мам.
— Тогда пары.
— Пары сделал.
Они оба засмеялись. Лариса обняла сына. Сын был выше её на полголовы. Пах он одеколоном, который дарил Виктор на Новый год. Странная мысль: одеколон один и тот же, отец и сын, а пахнут они по-разному.
Тамара Семёновна, мать Виктора, периодически звонила невестке. Семьдесят два года, жила одна. Любила Ларису. Ну, насколько любят свекрови невесток после двадцати двух лет.
— Ларис, ты мне Витю не балуй.
— Я и не балую.
— Балуешь. Он у меня один, и он нежный.
— Тамара Семёновна. Витя у вас один. У меня тоже один.
— Так это правильно.
— Конечно правильно.
Звонила раз в неделю. Лариса разговаривала ровно. Свекровь ничего не подозревала. Свекровь не знала, что её сын гуляет. Свекровь не знала, что её невестка готовится уходить.
Лариса думала: сказать ей или нет. Решила не говорить. Это не её дело, просвещать мать о грехах сына. Пусть Витя сам.
Так она думала. А потом передумала.
Ещё месяц прошёл.
Виктор заметил, что что-то не так. Не сразу. Но заметил.
Сначала он стал внимательнее. Спрашивал, как дела на работе. Спрашивал, хочет ли Лариса в отпуск. Купил ей букет в пятницу, без повода. Розы. Жёлтые. Жёлтые розы, между прочим, он раньше не дарил. Дарил красные или белые. А тут жёлтые. Откуда он взял, что Ларисе нравятся жёлтые. Может, Жанна любит жёлтые, и он перепутал.
Лариса поставила букет в вазу. Налила воды. Поблагодарила.
— Ты что-то нарядная, — сказал Виктор. — Куда-то идёшь?
— К Полине. На день рождения.
— А, да, точно. Передай поздравления.
— Передам.
Полина не имела дня рождения в этот день. Лариса шла к Эльвире. Подписывать последние бумаги.
Виктор посмотрел ей в спину, когда она выходила. Лариса спиной чувствовала взгляд. Это был новый взгляд. Взгляд, в котором было что-то, то ли подозрение, то ли беспокойство, то ли запоздалое внимание. Лариса не обернулась.
В офисе Эльвиры она подписала всё. Брачный договор был не нужен, нечего было делить совместного, всё или её, или почти её. Ходатайство о разводе было готово. Расписание подачи на следующую неделю.
— Лариса Сергеевна.
— Да.
— Когда вы планируете ему сказать?
— Когда у меня в руках будет всё.
— У вас уже всё.
— Тогда скоро.
Эльвира посмотрела на неё.
— Не передумаете?
— Нет.
— Знаете, что я вам скажу.
— Что.
— За двадцать лет работы я видела разных женщин. Кто кричал, кто плакал, кто умолял меня помочь вернуть мужа. Вы первая, кто пришёл с папкой собранных документов и спокойным лицом.
— Я не первая.
— Первая, — сказала Эльвира. — Поверьте.
Лариса не ответила. Только убрала бумаги в сумку, попрощалась и вышла.
На улице снова шёл дождь. Маленький, серый, осенний. Она дошла до машины, села, завела двигатель. Положила руки на руль. Постояла так минуту. Не плакала. Не торопилась. Просто сидела и смотрела, как капли стекают по лобовому стеклу, складываясь в кривые дорожки.
Потом включила дворники и поехала домой.
В среду вечером Виктор пришёл с работы пораньше. Лариса не ждала. Она была на кухне, варила борщ. Артём ушёл в гости.
Виктор зашёл, переобулся, повесил пиджак.
— Лар.
— Да.
— Ты не хочешь поехать на выходные на дачу?
— На дачу?
Лариса повернулась от плиты. У неё в руках была деревянная ложка. С ложки капал борщ.
— Да. Вдвоём. Шашлыки сделаем.
— Шашлыки.
— Ну да. Давно не ездили.
— Не ездили.
Он смотрел на неё. Смотрел внимательно. Смотрел так, как не смотрел уже год.
— Лар, у нас всё хорошо?
— А что?
— Ну, не знаю. Ты как будто другая.
— Я постриглась.
— Я не про это.
Он сел за стол.
— Лар. Я понимаю, что я был не очень внимательный последнее время. Работа замотала. Ты прости.
Лариса положила ложку. Подошла к раковине. Помыла руки. Вытерла полотенцем.
— Ничего страшного.
— Я хочу, чтобы у нас всё было хорошо.
— У нас всё хорошо.
— Точно?
— Точно.
Он встал, подошёл, обнял её сзади. Лариса стояла. Её спина чувствовала его грудь, его руки на её животе, его дыхание у затылка. Двадцать два года. Этот же запах. Этот же рост. Эти же ладони. Только теперь это было как обнимать незнакомого человека.
Она не отстранилась. Стояла спокойно. Подождала, пока он отпустит.
— На дачу поедем?
— Поедем.
— В пятницу выезжаем.
— Хорошо.
Когда он вышел из кухни, Лариса опустилась на табурет. Не плакала. Просто опустилась и сидела. Внутри было пусто. Пусто и звонко, как в зале после выступления, когда все ушли, а свет ещё горит.
На плите кипел борщ. Она встала и убавила огонь.
В четверг вечером Лариса позвонила Эльвире.
— Эльвира Петровна, нужно ускорить.
— Что случилось?
— Он что-то почувствовал. Пытается налаживать. Зовёт на дачу.
— Вам нужно решить сейчас. Или вы говорите ему до выходных, или после.
— Я скажу до.
— Когда?
— Завтра вечером. Перед выездом.
Эльвира молчала несколько секунд.
— Лариса Сергеевна. У вас будет тяжёлый разговор.
— Я знаю.
— Если он начнёт угрожать или поднимать руку, выходите из квартиры. У вас есть куда?
— К Полине.
— Хорошо. Полина в курсе?
— В курсе.
— Тогда удачи.
— Спасибо.
Лариса положила трубку и долго сидела на кровати. На тумбочке стояла лампа. Лампа горела. На стене висела фотография: они с Виктором на море, давным-давно, ещё молодые, оба загорелые, оба смеются. Артём тогда был маленький, фотографировал кто-то из соседей по гостинице.
Она сняла фотографию со стены. Положила в ящик стола. Вниз. Не выбросила. Просто убрала.
В пятницу днём Лариса собрала чемодан. Не для дачи. Большой чемодан, в который поместилось всё, что ей было нужно для первой недели. Документы в сумку. Сумка в машину, заранее. Машина стояла у подъезда.
В четыре часа Артём пришёл из института. Лариса позвала его на кухню.
— Сын. Сядь.
— Что?
— Сядь.
Артём сел. Лариса налила ему чай. Поставила перед ним чашку. Села рядом.
— Я ухожу от папы.
Артём поднял глаза. Не спросил «что». Не спросил «почему». Молчал.
— Ты знал?
— Я не знал. Я чувствовал.
— Что чувствовал?
— Что-то происходит. Между вами. Давно.
Лариса взяла его руку. Рука была большая, мужская. Только пальцы её, длинные, тонкие. Она помнила эти пальцы маленькими. Помнила, как мыла их в раковине, ставила его на табуретку, сын стоял и капризничал, и пальчики были меньше её мизинца.
— Папа изменяет.
— Я понял.
— Я сейчас ему скажу. И ухожу.
— Куда?
— К тёте Поле. Потом в съёмную. Потом разберусь.
— Мам.
— Что.
— Ты в порядке?
— Я в порядке.
Артём молчал. Потом сказал:
— Я с тобой пойду.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты тут живёшь. Это твоя квартира тоже. И папина.
— Это твоя квартира, мам. Я знаю про бабушку.
Она посмотрела на него.
— Откуда?
— Бабушка мне говорила. Перед тем как умерла.
— Что говорила?
— Что квартира на тебя. И чтобы я знал. На всякий случай.
Лариса засмеялась. Тихо. Засмеялась и заплакала одновременно. Это было первый раз за полгода, когда она плакала.
— Мама, — сказал Артём. — Не плачь.
— Не плачу.
Она вытерла лицо. Встала. Налила себе воды. Выпила.
— Ты можешь остаться здесь, пока учишься. Папа будет жить отдельно.
— Папа уйдёт?
— Папа уйдёт. Эта квартира моя.
— А он куда?
— Это его дело.
Артём молчал. Потом сказал:
— Хорошо.
Она обняла его. Долго. Сын сидел и не двигался, как будто боялся, что если шевельнётся, мама развалится.
— Артём.
— Что.
— Ты только не злись на отца.
— Я злюсь.
— Не надо.
— Почему.
— Потому что злость съедает изнутри. Я знаю. Я полгода ходила со злостью внутри. Это очень тяжело. Не надо тебе.
— А ты не злая?
— Сейчас нет. Сейчас только тихо.
Артём посмотрел на неё. У него были глаза отца. Только взгляд её.
— Хорошо, мам. Я постараюсь.
В половине восьмого пришёл Виктор. Был в хорошем настроении. Принёс пакет с рынка, мясо для шашлыка, овощи, лаваш. Поставил на пол в прихожей.
— Лар, я готов. Поехали.
— Подожди. Мне нужно с тобой поговорить.
— На даче поговорим.
— Сейчас.
Что-то в её голосе его остановило. Он посмотрел на неё. Потом снял куртку. Повесил.
— Что случилось?
— Сядь.
Они сели за стол. Кухня была чисто прибрана. Лариса с утра вымыла её до блеска. Не специально. Просто сегодня было нужно, чтобы было чисто.
— Виктор. Я знаю про Жанну.
Он замер. Сидел, не моргая. Лицо у него стало белое. Не сразу, постепенно. Сначала губы. Потом щёки. Потом лоб.
— Какая Жанна.
— Виктор. Не надо.
— Лар, ты что-то перепутала.
— Я переписку видела. Всю. С апреля. Включая санаторий в июне.
Он молчал. Потом провёл рукой по лицу.
— Лар. Ты подожди. Это не то, что ты думаешь.
— Это ровно то, что я думаю.
— Я тебя люблю. Это была глупость. Я уже всё прекратил.
— Когда?
— Что когда?
— Когда прекратил.
Он замешкался.
— Месяц назад.
— Вчера в семь вечера ты ей писал «жду в субботу там же».
Тишина. Полная тишина. На кухне был слышен только холодильник. Он гудел, как самолёт вдалеке.
Виктор опустил голову.
— Лар. Прости.
— Прощаю. Только это ничего не меняет.
— Что не меняет?
— Я ухожу.
Он поднял голову.
— Куда ты уходишь?
— Из этого брака.
— Лар. Не делай этого. Мы двадцать два года вместе. У нас сын. У нас квартира. У нас всё.
— У нас? — она посмотрела на него спокойно. — У тебя что, Виктор?
— Что у меня?
— Что у тебя есть. Назови.
— Квартира.
— Квартира моя. Завещание мамы.
— Машина.
— Моя. Куплена до брака.
— Дача.
— На меня оформлена.
— Фирма.
— ИП на меня. Со дня основания.
Он смотрел на неё. Смотрел долго. У него менялось лицо. От растерянности к пониманию. От понимания к злобе. От злобы обратно к растерянности.
— Лариса. Что ты несёшь. Фирма наша. Я её делал.
— Делал ты. А оформлена она на меня. Ты же сам не хотел оформлять, помнишь? Налоги, проблемы с предыдущим бизнесом, ты тогда говорил «давай на тебя, ты чистая». Так и сделали.
— Лар.
— Что Лар.
— Ты не имеешь права.
— У меня все права.
Виктор встал. Стоял у стола. Руки у него дрожали. Он сжал их в кулаки.
— Я тебе всё дал. Всё, что у тебя есть, я тебе дал.
— Виктор. Сядь.
— Нет.
— Сядь.
Он сел. Не от её слов. От своего ужаса. Ноги не держали.
— Я пятнадцать лет вела твою бухгалтерию. Я знаю каждую цифру. Я знаю, где какая копейка лежит. Я знаю, сколько ты должен поставщикам и сколько они должны нам. Я знаю всё.
— Я не понимаю, что ты говоришь.
— Я говорю, что я ухожу. С тем, что моё. А моё почти всё.
Он смотрел на неё. И вдруг что-то в нём треснуло.
— Лар. Не делай этого. Пожалуйста.
Она впервые за разговор почувствовала, как у неё сжалось в груди. Не сильно. Не так, чтобы потерять контроль. Но сжалось.
Двадцать два года. Этот человек. С которым она ехала из роддома с маленьким Артёмом. Который варил ей куриный бульон, когда она лежала с воспалением. Который красил эту кухню много лет назад, и краска тогда плохо легла, и они переделывали трижды.
Тот человек. И этот человек.
Один и тот же.
— Виктор. Я тебе скажу одну вещь. Один раз. И больше повторять не буду.
— Какую.
— Я тебя любила. Я тебя видела всякого. Я тебя прощала. Я тебя поддерживала. Я тебя ждала. И когда у тебя всё провалилось тогда, давно, я тебя вытащила. Своими деньгами. Маминым наследством, которое тогда было ещё живо.
— Я знаю.
— Я тебя не за это ухожу.
— А за что?
— За то, что ты меня выбрал.
Он не понял.
— Что выбрал?
— Ты её выбрал. Ту, которой пишешь. Это твой выбор. Я его уважаю. И ухожу.
Он опустил голову. Сидел долго. Лариса не торопила. Она встала, налила в чайник воды, поставила на огонь. Достала чашки. Заварила чай. Поставила на стол. Перед ним и перед собой.
— Пей.
— Я не хочу.
— Пей.
Он взял чашку. Руки тряслись. Чай плеснулся на скатерть. Он не заметил.
— Лар. А как же Артём.
— Артём останется здесь. С тобой видеться будет когда захочет.
— Он не захочет.
— Это его выбор. Не мой.
— Он знает?
— Знает.
Виктор закрыл лицо руками. Лариса не подошла. Не положила руку на плечо. Не пожалела. Просто сидела рядом, смотрела на свою чашку и считала про себя до десяти.
Лариса встала. Подошла к комоду. Достала папку из-под белья. Принесла на кухню. Положила перед ним.
— Здесь копии всех документов. Оригиналы у юриста. Возьми. Прочти. Поймёшь всё.
— Я и так понял.
— Прочти.
Он открыл папку. Стал перебирать листы. Медленно. Один за другим. Свидетельство на квартиру. Договор на машину. Документы на дачу. Регистрация ИП. Выписки со счёта. Доверенности. Всё с печатями. Всё с подписями. Всё в порядке.
Он поднял глаза.
— Когда ты это всё.
— Полгода.
— Полгода?
— С того дня, как я открыла твой планшет.
Он закрыл папку. Положил руки на стол. Смотрел в стол.
— Лар. Я бы заметил.
— Виктор. Ты не заметил, что я постриглась. Ты не заметил, что я поменяла духи. Ты не заметил, что я сделала зубы. Что ты мог заметить.
— Прости.
— Прощаю. Я уже сказала.
Она вышла. Прошла в спальню. Взяла чемодан, который собрала ещё днём. Прокатила его через прихожую. Виктор сидел на кухне. Слышал колёса. Не вышел.
Артём стоял в коридоре. Лицо было серьёзное. Не плакал. В глазах что-то крепкое, мужское.
— Мама.
— Я завтра приеду. Привезу остальное.
— Хорошо.
— Если что, звони.
— Хорошо.
Она обняла его. Долго. Он был выше её, и она прижалась лбом к его плечу. Пах он одеколоном и собой. Своим, родным.
— Сын.
— Что.
— Ты у меня хороший.
— Я знаю.
Она засмеялась через слёзы. Он тоже улыбнулся.
— Береги отца, — сказала она.
— Мам.
— Что.
— Это он тебя должен беречь.
— Он не сберёг.
Артём молчал.
— Я сберегу, — сказал он. — Тебя сберегу.
— Меня уже не надо. Я сама.
Она поправила ему воротник. Поцеловала в лоб. Подняла чемодан. Открыла дверь.
В лифте она посмотрела на себя в зеркало. Лицо было спокойное. Глаза немного припухли. Чуть-чуть. Не сильно.
Спустилась во двор. Загрузила чемодан в машину. Села за руль. Посмотрела вверх, на окна квартиры. Свет горел. На кухне.
Завела машину.
Поехала.
Через неделю Виктор позвонил. Лариса ответила.
— Лар.
— Да.
— Можно мы поговорим.
— О чём.
— О нас.
— Виктор. Никаких нас больше нет.
— Лар. Я всё прекратил с ней. Я понял. Я был дурак.
— Я знаю, что ты понял.
— Давай попробуем заново.
— Нет.
— Лар.
— Виктор. У тебя на руках копии документов. Ты их прочёл?
— Прочёл.
— Тогда ты понимаешь.
— Лар. Ты не можешь так со мной. Я двадцать два года...
— Двадцать два года это срок, за который ты узнал меня. Не успел узнать. Если бы ты узнал, ты бы не делал того, что сделал. Не потому что это неправильно. А потому что ты бы знал, что я уйду. Ты не знал. Видимо, ты меня не знал.
— Лар.
— Виктор. Я всё. расторжение брака подаём в среду. Документы у Эльвиры. Тебе позвонят.
— Лар, послушай.
— Я прошу тебя больше не звонить. Если будет нужно про Артёма, пиши. Через сообщение.
— Лар.
— Всё.
Она положила трубку. Сидела в съёмной квартире, в комнате с белыми стенами и пустым столом, на котором стояла одна чашка. Чай в чашке был тёплый.
Отпила. Поставила чашку. Кольцо от чашки осталось на столе.
Лариса подумала: ничего, оттру.
И не оттёрла.
В сентябре Лариса позвонила Тамаре Семёновне. Сама, без повода.
— Мама.
— Лариса. Что-то случилось?
— Случилось. Я с Витей развожусь.
В трубке стало тихо. Долго тихо. Лариса слышала только, как тикают часы в квартире свекрови. Старые часы, ещё с её свадьбы.
— Лариса. Почему.
— Он гуляет. Полгода.
— С кем.
— С молодой. С работы.
— Ты уверена?
— Уверена. Переписку видела. Поездки. Всё.
Тамара Семёновна молчала. Потом сказала:
— Ларис.
— Что.
— Прости его.
— Не могу.
— Ты подумай. Семья это семья. Двадцать два года. Артём.
— Я уже подумала. Полгода.
— Лариса.
— Тамара Семёновна. Я вас люблю. Я вам не враг. Я просто звоню, чтобы вы знали. От меня. Не от Вити.
— Зачем мне это знать.
— Потому что вам станет неудобно. Когда узнаете не от меня. И вы решите, что я скрывала.
— Я бы не решила.
— Решили бы.
Тамара молчала.
— Ты правильно сделала, что позвонила, — голос у неё стал тише. — Спасибо.
— Не за что.
— Лариса.
— Что.
— Ты Артёма береги.
— Берегу.
— И себя.
— И себя.
Они помолчали. Потом попрощались. Лариса положила трубку и пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Вода была холодная, прямо из-под крана.
Через две недели Тамара Семёновна позвонила сыну. Сказала ему то, что Лариса не сказала. Со своими интонациями. Виктор приехал к ней. Что между ними было, Лариса не знала. Но Тамара потом с ней разговаривала так же, как раньше. Раз в неделю, ровно, по-родственному. Только теперь иногда звала к себе на чай. Без сына.
Расторжение брака прошёл за два месяца. Без скандала. Виктор не оспаривал ничего. Документы были чистые, юристы у него тоже были, он проверил. Всё было её. Совместного почти ничего: телевизор, диван, посуда. Лариса оставила всё это Виктору. Ей было не нужно.
Артём поначалу остался в квартире. Потом сам попросил перейти к матери. Сказал, что с отцом не так: почти ничего общего — телевизор, диван, посуда.. Что Виктор приводит домой ту самую, и Артём не хочет видеть. Лариса нашла квартиру побольше. Вторую спальню, кухню, балкон. Артём перебрался.
Виктор продал какие-то свои вещи, снял комнату. Пытался начать новый бизнес. Не получалось. Без бухгалтерии, без её знания цифр, без её осторожности он быстро прогорел.
Лариса свою фирму сохранила. Продолжила работать. Наняла нового директора. Дело шло. Деньги, которые она вывела за полгода до развода, лежали в банке, на её отдельном счёте. Лежали как подушка. На случай.
Случая не было. Ей хватало.
Лариса встретила Жанну однажды. Случайно.
Это было в торговом центре, в декабре. Лариса покупала Артёму рубашку на Новый год. Стояла у стойки, перебирала размеры. И тут увидела.
Жанна шла мимо. С двумя пакетами. Одна. В дублёнке, шапке, с накрашенными губами. Молодая. Тоньше, чем казалось по фотографиям. Уставшая.
Лариса узнала её по фото в переписке. Виктор сохранял её фото. Она видела все.
Жанна тоже её увидела. Может, узнала по фотографиям, которые могла видеть у Виктора. Может, нет. Они посмотрели друг на друга. Секунду. Может, две.
Жанна остановилась. Лариса стояла у стойки.
Никто не подошёл. Никто не сказал ни слова.
Жанна развернулась и пошла к выходу. Быстро. Почти бегом. Один пакет у неё качался и хлопал по бедру.
Лариса вернулась к рубашкам. Выбрала. Купила. Расплатилась.
Вышла из магазина. Села в машину. Положила пакет с рубашкой на сиденье. Завела. Поехала.
И только в пробке у светофора поняла, что у неё нет внутри ничего. Ни злости. Ни жалости. Ни боли. Ничего.
Это было самое странное. Самое странное и, наверное, самое лечебное. Когда смотришь на человека, из-за которого, как тебе казалось, разрушилась твоя жизнь, и ничего не чувствуешь.
Потому что жизнь не из-за неё разрушилась. Жизнь разрушилась, потому что Виктор её разрушил. А Жанна просто девочка, у которой свой муж, свои дети, свои причины. Это её дело.
Лариса ехала и думала: какая она маленькая. Не ростом. Вообще. Маленькая, и всё.
Дома она повесила рубашку на вешалку. Артём примерил, рубашка подошла. Он сказал «спасибо, мам». Лариса сказала «носи на здоровье».
И больше она про Жанну не вспоминала. Не специально. Просто как будто в голове закрылся ящик. Сам собой.
Через год Лариса встретилась с Полиной в том же кафе у метро.
— Лар.
— Что.
— Ты как?
— Я хорошо.
— Правда?
— Правда.
Полина смотрела на сестру. Сестра была другая. Не такая, какой была в день того разговора. И не такая, какой была за двадцать лет до. Третья какая-то.
— Лар. А Виктор.
— Что Виктор.
— Звонит?
— Иногда. По поводу Артёма.
— И всё?
— Всё.
— А Жанна?
— Не знаю. Не интересуюсь.
— Они вместе?
— Полин. Я не интересуюсь.
Полина кивнула. Помешала сахар в кофе. Звякнула ложка о чашку.
— Ты знаешь что, сестрёнка.
— Что.
— Я тобой горжусь.
— Не за что.
— Есть. Ты не устроила скандала. Ты не плакала. Ты всё сделала правильно.
— Я плакала.
— Когда.
— В тот вечер. Когда сыну сказала.
— Это не считается.
— Почему.
— Потому что это не он тебя довёл. Это ты любовь чувствовала. Это другое.
Лариса посмотрела на сестру.
— Полин.
— Что.
— Я думаю, я его всё ещё люблю.
— Знаю.
— Откуда.
— Так не уходят, если не любят. Со скандалом уходят, если не любят. С криком, с битьём посуды. А ты тихо. Тихо уходят, когда любят, но больше не могут.
Лариса молчала.
— Это пройдёт, — сказала Полина.
— Знаю.
— Не сразу. Но пройдёт.
— Знаю.
Они допили кофе. Расплатились. Вышли на улицу. Шёл мелкий снег. Был декабрь. Год прошёл.
Полина обняла сестру. Они стояли. Стояли долго.
— Лар.
— Что.
— Ты молодец.
— Я не молодец. Я просто никуда не торопилась.
Они засмеялись. Потом разошлись по своим машинам. Поехали в разные стороны.
Через два года после развода Лариса купила квартиру на море. Маленькую, однокомнатную, в небольшом городе на юге. Не дорогую. Просто чтобы было своё место, куда приезжать.
Артём закончил институт. Устроился на работу. Жил с матерью ещё какое-то время. Потом съехал. Виделись часто.
С отцом сын общался. Не каждый день, но звонил. Лариса не вмешивалась. Это было их дело.
Виктор однажды написал. Не позвонил, написал. Просто:
«Лар. Прости меня. Если можешь.»
Лариса прочитала. Долго смотрела на экран. Потом написала:
«Прощаю. Будь здоров.»
И больше они не переписывались.
В тот вечер, когда она ответила, Лариса сидела на балконе своей южной квартиры. Был сентябрь. Солнце садилось в море. Внизу шумели цикады. Пахло морем, разогретым асфальтом и каким-то цветком, который она не знала, но любила.
На столике стоял стакан. Простой гранёный. Стакан она привезла из той, прошлой квартиры. Один из двух, что были у них с Виктором, когда они только поженились. Зачем-то взяла, не выбросила.
Допила воду. Поставила стакан на столик. Кольцо от стакана осталось на дереве. Тонкое, чуть желтоватое, как нимб.
Лариса посмотрела на кольцо. И не стала его оттирать.
Просто сидела и смотрела на море.
Море было большое.
Тёмное.
Спокойное.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: