Восемь лет одного меню
Восемь лет Тамара ведёт меню от руки. В прозрачном файлике, восемнадцать страниц. Я заглядывал. Без помарок. Каждая позиция её почерком, синим. Цены меняла, заклеивая старые маленькими полосками белой бумаги, аккуратно, как почтовая марка.
«Транзит» стоит в Тольятти, на выезде в сторону Сызрани. Кафе вписано между шиномонтажкой и стоянкой для фур. Окна низкие, лампа над стойкой жёлтая, всегда включена. Снаружи две вывески: «Транзит» и «Шиномонтаж 24». Внутри пахнет солянкой, мокрыми тряпками и отдалённо соляркой с улицы.
Как мы познакомились
В 2017-м я возил груз в Тольятти первый раз. Жигулёвский мост, потом Южное шоссе. Дальше «Транзит». Тамаре было тогда за пятьдесят. Седой узел волос, очки на цепочке. Руки в венах, как у моей Татьяны.
Я заказал борщ и котлету с гречей. Тамара спросила фамилию.
— Нам зачем?
— Не для базы. Для себя.
Я сказал. Она написала на отдельной странице файлика. Прямо при мне. С тех пор так и зовёт, по фамилии.
Я её сначала не принял. Слишком близко лезла. Хотя по-доброму. Понял это года через два, не раньше.
Что она помнит
Тамара помнит, кто что ест. Без запинки.
Валерка из Магнитогорска — солянка без сметаны, чёрный хлеб. Лёха-хохол из Воронежа — суп-лапша, две котлеты, белый хлеб, без чая. Михалыч-большой — пельмени, всегда восемнадцать штук, не двадцать, не пятнадцать. Шурик из Кургана летом берёт окрошку, зимой борщ. Заходит, и Тамара уже ставит тарелку, не спрашивая.
Однажды я наблюдал. Зашёл водитель, которого она не видела года четыре. Только сел, а она ему гречу с подливкой. Засмеялся.
— Тамар, я ж теперь на диете.
— На диете на трассу не выйдешь. Ешь.
Ел.
У окна сидела бабка с авоськой. Чай не брала. Грелась. Тамара вынесла ей кусок хлеба с маслом. Молча. Бабка тоже промолчала.
Гордость
Гордость её. Самопальный салат «Дальнобойский». В меню обведён рамочкой, отдельной строкой. Огурец, варёная картошка, лук, варёное мясо со вчерашнего бульона. И ещё что-то. Состав она не говорит. Я раз спросил. Ответила: туда, чего нет в магазине. Не покупное. И всё.
Дальнобои берут «Дальнобойский» к супу. Восемь лет цена менялась трижды. Сейчас триста. Заклейка на той же полоске бумаги. Я считал. Четыре слоя.
Что она забывает
Тамара не помнит, в каком году вышла замуж. Сама смеётся.
— Серёж, не помню. То ли восемьдесят восьмой, то ли восемьдесят девятый. Когда у Раечки сын родился, тогда. А Раечка моложе, ну.
Не помнит, какой у неё номер дома. Платежи делает старшая дочь. Тамара только подписывает квитанции. На клавиши банкомата дочка нажимает сама, под телефонную подсказку матери.
Помнит чужих. Своих путает.
Однажды Лёха-хохол спросил при мне:
— Слышь, как фамилия твоего покойного? Ты говорила, мы забыли.
Тамара покрутила тряпку в руках. Минуту.
— Своего не помню. Твою помню. Соседко.
Лёха её поправил, что Соседов. Тамара извинилась, кивнула, записала. В тот же файлик. На последнюю страницу.
Через неделю на обратном пути
Через неделю шёл порожняком в обратку, с Самары на Челябинск. Под Тольятти крюк двадцать минут. Поехал.
Тамара увидела меня в дверях, кивнула. Поставила на стойку тарелку: борщ, котлета, греча.
— Серёж, дальнобойский тебе?
— Давай.
Принесла. Села напротив. Достала файлик. Открыла на моей странице.
— Цену я тебе там не правила. Триста теперь. Раньше было двести двадцать. Запиши себе, чтоб не удивлялся.
Я посмотрел. На моей странице её рукой написано: фамилия, борщ, гречка, чай без сахара, котлета не пережаренная. Сбоку приписка: «дальнобойский — иногда». Триста рублей. Аккуратно, синим. Без помарок.
Я доел. Положил пятьсот. Сдачу не взял. Поехал дальше. Файлик Тамара убрала под стойку, к кассе. На своё место. Возле ножей и салфеток.