Признаюсь честно. Я не хотел, чтобы Димыч пошёл в дальнобой. Тридцать пять лет, на агрегаторе восемь лет крутится, в Екатеринбурге своя жизнь. А он в феврале двадцать третьего пришёл к нам в Верхнюю Пышму и сказал: батя, на категорию Е пойду. На фуру. Я промолчал. Налил чаю.
Когда он решил
Дело было в субботу, на кухне. Татьяна жарила селёдку с картошкой. Я только из рейса, в спортивках, пахло от меня соляркой. Он положил на стол распечатку с автошколы — расценки. Категория Е. Девяносто две тысячи. Два с половиной месяца.
— Учиться буду. С марта. Прав не хватает, в логистику возьмут на тент. На агрегаторе уже не моё, бать.
Татьяна выдала первая.
— Дим, ты ж не пацан. Тридцать пять. На двадцать дней в кабину сядешь, как тебя дома видеть.
— Катя сама сказала пробовать.
Я смотрел на распечатку. Думал: ну вот.
Я ж тридцать лет на этих трассах. Помню, как меня в девяносто шестом гоняли по льду на Серове. Я не хотел этого сыну. Зимник, чужие стоянки, грязные руки, бесконечный М5. Молчал.
А потом сказал:
— Учи, Дим. Только не у Сысоева, у него сетка слабая. У михайловских ребят учись, на Селькоровской.
Татьяна посмотрела на меня. Не ругалась. Только губы поджала.
Учёба
В марте сел за парту. Группа десять человек, двое уже за пятьдесят. Преподаватель — Виктор Палыч, лет шестидесяти, бывший дальнобой, ходил на Тюмень и Тобольск. Сухой, щёки впалые. Курить выходил каждые сорок минут.
Учился Димыч странно. Не как я. У меня в девяносто шестом было: дядя Толя на КамАЗе, два рейса до Челябы и третий уже сам. У Димыча — конспекты от руки, видео на ютубе, какие-то форумы. Скачивал инструкции по тахографу и читал в очереди в МФЦ.
Я ему говорю:
— Дим, ну ты ж водишь восемь лет. Ну сядешь, поедешь. Чё там читать.
Он усмехнулся:
— Бать, на Логане я возил. А тут двадцать тонн сзади и тент с пломбой. Это другое.
Промолчал я. В чём-то прав. В чём-то — не понимаю.
Экзамен сдал с первого раза. Площадка, город, теория. По площадке ему «змейка задом» с прицепом долго не давалась — колесо упорно цеплял. Виктор Палыч сказал: смотри не на колесо, смотри на отбойник. Уехал. Парня отучил.
Татьяна вечером купила в Глобусе на Московской рамку. Деревянная, с латунным уголком. Сто восемьдесят рублей. Под свидетельство.
Первый рейс
В мае собрались. Я у Игоря в логистике договорился: Димыч идёт со мной на рейс Екатеринбург — Челябинск — Магнитогорск. Тент, сорок шесть кубов, груз — крепёж и метизы. Туда и обратно три дня. Лёгкий, по моей трассе. Без снега, без сюрпризов.
Перед выездом я с 22-й полки достал атлас. Бумажный, двухтысячи одиннадцатого года. Положил на сиденье.
— Возьми. На всякий.
Димыч засмеялся:
— Бать, у меня Яндекс.
— Возьми, говорю.
Он положил под сиденье. Не спорил.
На М5 за Тыгишем я ему сказал поменяться. Сел справа. Думал: ну, посмотрим. Восемь лет на Логане, агрегатор, музыка под ухом. А тут — шведка, тент, в зеркале себя через раз не видишь.
Сел. Подвинул сиденье. Зеркала под себя поправил. Включил поворотник. Тронулся ровно, без рывков.
Шёл аккуратно. Восемьдесят, девяносто. На спусках сбрасывал. Перед Тыгишем сцепку обогнал — глянул в боковое два раза, плечо повернул, мигнул. Шведка слушалась. Я в шестнадцать тонн раз на спуске под Симом чуть не улетел. Помню до сих пор. Молчал.
Под Челябинском зашли на стоянку. Заправились, сорок четыре литра, по шестьдесят два рубля. Кофе из автомата. Димыч стоял у заднего колеса, пил, смотрел в темноту.
— Бать, ты в первый рейс что чувствовал?
Я подумал. Не люблю эти вопросы.
— Что соляркой воняет. И что ехать хочется.
Он кивнул. Допил. Пошли.
В Магнитогорске на разгрузке кладовщик — Семёныч, мужик с пузом и в кепке — посмотрел на Димыча. Потом на меня.
— Ваш?
— Мой.
— Похож. Бери накладную, расписывайся.
Димыч расписался. Аккуратно. Не каракулями, как я.
Чего я не ждал
Думал, будет суетиться. Спрашивать «бать, а тут как». Молчать в кабине, как маленький.
Не суетился. Сам решал. На обратной дороге под Кыштымом «дворники» разогнал сильнее меня — снежную крупу заметил раньше. Под Сысертью сам предложил ночёвку в кафе «Русь», хотя я молча шёл бы дальше. Сказал: давай. Заехали.
Валера за стойкой посмотрел на нас.
— Михалыч, твоего привёз?
— Привёз.
— Похож. Только спокойнее.
Я хмыкнул. Не возразил.
Спал он в спальнике за креслами. Свернулся, как кот. В шесть утра уже был в кабине, прогревал движок. Я выходил из «Руси» с двумя кофе. Подошёл к фуре.
В кабине, на 22-й полке, рядом с моим атласом, лежал его телефон с открытым Яндексом.
И атлас. Мой.
Не под сиденьем. На полке.
Сейчас
В коридоре у нас в Верхней Пышме висит та самая рамка из Глобуса. Деревянная, с латунным уголком. В ней — Димычево свидетельство, категория Е. Татьяна прибила сама. В тот же вечер. Гвоздь забила.
Я каждый раз, когда захожу с улицы, провожу по рамке тыльной стороной ладони. Машинально. Татьяна заметила, ничего не сказала.
Сын мотается по Уралу. Своя сцепка, тент, сорок шесть кубов. На М5 встречаемся изредка, мигаем фарами. На стоянках чай пьём раздельно — он со своими, я со своими.
В кабине у него на 22-й полке лежит бумажный атлас. Не мой. Свой купил, новый, на маркетплейсе. Двести двадцать рублей.
Лежит сверху. На моём.