НЕ родись красивой 219
Ольга начала рассказывать.
Сначала тихо, сдержанно, будто ещё держалась за внешнее спокойствие, потом всё глубже уходя в память. Она говорила про пересылку, про тюрьму, про встречу с Мариной, про Петю. Говорила не ровно, снова вспоминая пережитое: то вдруг быстро, словно боялась остановиться, то медленно, с паузами, будто каждое следующее слово приходилось вынимать из самой глубины боли.
И чем дальше она погружалась в воспоминания, тем сильнее её начинала бить какая-то внутренняя, мелкая дрожь. Иногда она замолкала. И в эти паузы, когда слова вдруг обрывались, когда она только смотрела перед собой потемневшими глазами и крепче сжимала губы, братья без всяких объяснений понимали, какой ужас пришлось пережить.
Они не перебивали её. Почти не задавали вопросов.
Николай многое из того, что она рассказывала, уже знал. Для него это были не первые услышанные подробности. Но сейчас, рядом с братом, в этом доме, где прошлое вдруг приблизилось так близко, он и сам слушал по-новому — тише, глубже, будто вместе с Кондратом ещё раз проходил через всю эту страшную дорогу.
Кондрат же сидел молча.
Ни одного лишнего слова. Ни одного замечания. Только слушал. И с каждой новой подробностью голова его опускалась всё ниже, а лицо становилось всё суровее. Не от злости даже — от той тяжёлой, глухой боли, которая постепенно оседала в нём, как камень. Всё, что он прежде только представлял, о чём догадывался, чего страшился, теперь обретало плоть, голос, живое человеческое свидетельство. И от этого правда делалась ещё тяжелее. Потому что теперь за ней стояли не догадки, а Марина, живая в последних своих усилиях, ребёнок, слабый и цепляющийся за жизнь, и сама Ольга, которая вынесла всё это через страх, болезнь и своё почти смертельное бессилие.
— Если бы не твоя помощь, я бы тогда умерла, — Ольга тихо посмотрела на Кондрата.
Тот в порыве тронул её руку, чуть сжал запястье, словно это было единственное движение, которым он мог сейчас ответить на эти слова. Потом резко встал и подошёл к окну. Было видно, как тяжело он переживает услышанное. Спина его будто сразу стала жёстче, плечи напряглись, и даже в том, как он остановился у окна, чувствовалось внутреннее усилие человека, который не даёт себе права на слабость, но уже не может скрыть, насколько глубоко его задела правда.
В комнате повисла пауза.
Тяжёлая, глухая, наполненная всем тем, о чём только что было сказано. Коля быстро принёс воды Ольге. Он слышал, как от нервного напряжения стучат её зубы о край стакана, и от этого ему самому становилось невыносимо больно за неё. Он обнял жену, прижал к себе крепко, по-мужски бережно.
— Ну всё, моя хорошая, всё. Успокойся. Этого больше нет.
Кондрат повернулся к Ольге.
— Оля, благодарю тебя за Петьку. Ты спасла его. Ты подарила мне сына.
— Это не я, Кондрат, — тихо ответила Ольга. — Это Марина. Я даже не представляю, как ей удалось сохранить его.
Кондрат прикрыл глаза и согласно покачал головой. На лице его ясно отразились душевные страдания — не наигранные, не внешние, а те, что идут из самой глубины и потому меняют человека в одно мгновение. Но он быстро взял себя в руки. Как всегда. Подавил в себе всё лишнее и уже спокойнее, суше, почти по-деловому спросил:
— Вы надолго?
— Нет, совсем ненадолго, — сразу откликнулся Николай. — У нас всего пять дней. Ольге нужно отмечаться. Этот месяц практически весь уйдёт на дорогу. Завтра нужно купить билеты.
— Да, негусто. Пять дней...
— Совсем негусто. Но я очень рад побывать здесь и увидеть всех вас, Кондрат.
И в этих словах Николая было столько искренности, что они прозвучали особенно просто и сильно.
Кондрат чуть кивнул, потом снова перевёл взгляд на Ольгу.
— Оля, я думаю, ты понимаешь, что в деревне тебе нельзя выходить из дома. Ты хоть и изменилась, но, учитывая, в какое время живём, это может быть опасно.
Ольга тут же опустила глаза.
— Да, я понимаю, — тихо ответила она.
— Вот и хорошо, — сказал Кондрат. — Родителям тоже объяснять не придётся. Поэтому посторонние взгляды вам совсем не нужны. За нами завтра приедет машина. Мы с Лёлей пробудем в деревне два дня и уедем. У меня работа. А потом я тоже постараюсь приехать за вами на машине, чтобы тебе не пришлось быть на людях.
Николай подошёл к Кондрату.
— Спасибо тебе, брат. Спасибо за всё. За Ольгу спасибо. Если бы не ты, не было бы у меня сейчас счастья.
Слова эти вырвались у него сами собой, без попытки приглушить чувство. И в этой прямоте было столько боли, благодарности и братской любви, что Кондрат даже не успел ничего ответить, как Колька уже порывисто обнял его.
И сразу же, словно сам смутившись своей открытости, отпрянул, быстро отвернулся к окну, чтобы скрыть слёзы, которых всё-таки не сумел удержать. Они пришли внезапно, горячо, и он, взрослый человек, прошедший тяжёлую службу, не смог с ними справиться.
— Я рад, что мы опять все вместе, — откликнулся Кондрат.
Сказал негромко, сдержанно, уже успев убрать свои собственные переживания глубоко в душу. И сразу же, будто нарочно переводя разговор в более твёрдое, деловое русло, прибавил уже бодрее:
— Завтра ранний подъём. Мне надо сходить на работу, и я за вами заеду, будьте готовы. А ты, Николай, с самого утра тогда купишь билеты на обратную дорогу.
Эта деловитость была сейчас нужна всем. Она помогала удержаться, не дать чувствам совсем захлестнуть комнату, где и без того уже было сказано слишком многое и слишком важное.
И в этот самый миг за дверью послышался звонкий голос Пети. Он с визгом ворвался в комнату, весь ещё переполненный уличной беготнёй, воздухом, движением, радостью. Кондрат поймал его у самого порога, не дав с разбега влететь дальше.
— Так, дружок, а разуваться кто будет?
И, обернувшись к вошедшей Лёле, с лёгкой улыбкой сказал:
— Кажется, сон у нашего парня пропал.
— Ничего, сейчас успокоится, — отозвалась Лёля. — На улице он носился, как метеор.
На другой день всё было так, как запланировал Кондрат. Ещё до полудня, когда деревня жила своим обычным, неторопливым ходом, тишину вдруг прорезал непривычный звук работающего мотора. Он донёсся издали, прокатился по улице, и сразу всё в избе Мироновых дрогнуло, встрепенулось. Машина подъехала прямо к их дому. Полина, Евдокия и Фрол тотчас выбежали встречать гостей.
И с этого мгновения всё ожило.
Она наполнилась голосами, восклицаниями, радостью встречи, материнскими слезами и теми крепкими, пронзительно добрыми взглядами отца, в которых было больше чувства, чем он когда-либо умел выразить словами. Всё сразу пришло в движение, закружилось: подарки, узлы, продукты, смех, шаги, суета, вопросы, ответы. Будто сама жизнь разом хлынула в него широким, тёплым потоком.
Петя показывал всем свой паровозик. Кричал, смеялся, шумел, бегал от одного к другому, и каждый норовил взять его на руки, прижать к себе, погладить по голове, поцеловать. Мальчик, окружённый этим всеобщим восторгом, будто сам разгорался ещё ярче, весь звенел живой радостью, и от этого в избе становилось ещё светлее.
У Евдокии голова шла кругом от счастья, от этого движения, от полноты дома, которой ей так не хватало все эти годы. Она то садилась на стул, будто ноги вдруг переставали держать от волнения, то опять вскакивала, в который уже раз обнимала своего Коленьку, плакала, торопливо вытирала глаза концом платка, целовала Петю, гладила по худым плечам Олю. И всё никак не могла насмотреться, нарадоваться, надышаться этим чудом — тем, что сыновья опять в родном доме, что рядом их жёны, что в избе звучит детский голос.
С особенным, почти изумлённым восхищением она смотрела на Лёльку. Та вместе с Полиной уже хлопотала по хозяйству — ловко, живо, без жеманства, без городской важности. Подавала, убирала мыла. И материнское сердце от этого ещё сильнее радовалось. Всё, что ещё недавно тревожило её, теперь понемногу таяло перед этой простой, домашней живостью. Лёлька уже не казалась ей чужой городской птицей. Она была своя, ладная, быстрая, весёлая — и от этого в доме становилось только лучше.
Продолжение.