Сестра плакала, а я гладила кота и не могла понять, из-за чего, собственно, слезы. Вика сидела напротив, промакивала глаза салфеткой и смотрела на меня так, будто я сообщила ей о неизлечимой болезни.
А я всего лишь развелась.
Надо сказать, развод с Глебом был, пожалуй, самым тихим событием в моей жизни. Тише, чем покупка нового чайника. Мы прожили вместе все эти годы, долго, ровно, не ссорясь ни разу. Не потому что любили друг друга так крепко, а нам просто нечего было делить. Его комната: стол, книги, мольберт. Моя: ноутбук, словари, Тишка на подоконнике.
Общими были кухня и ванная комната. Бюджет раздельный. Холодильник пополам, две полки мои, две – его. Я ни разу даже не попросила его купить мне молоко.
Глеб был реставратором, работал с картинами и мог не разговаривать с живыми людьми сутками. Его это, кстати, устраивало. Меня тоже. Я переводила техническую документацию, сидела дома с текстами, кормила Тишку, серого кота со рваным ухом, подобранного когда-то у подъезда.
Мы с Глебом ходили на выставки. Брали каждый свой билет, шли по залам рядом молча. Иногда один задерживался у картины, другой шел дальше.
И мы никогда не обсуждали увиденное.
Потом, спустя годы, я поняла: выставка была единственным местом, где наше молчание выглядело уместно. Ей-богу, мы ходили туда не ради искусства, а ради легального молчания вдвоем.
Развод оформили без претензий. Глеб забрал книги, мольберт и серое пальто, в котором ходил еще до нашей свадьбы. Переехал в студию, я осталась с Тишкой.
У меня на запястье была татуировка – маленький кактус, я сделала ее задолго до Глеба. А он как-то посмотрел и сказал:
– Ты и есть кактус. Красивый, но обниматься с тобой неудобно.
Это была, пожалуй, самая длинная фраза, которую Глеб произнес за все годы нашей с ним совместной жизни.
С тех пор Тишка успел растолстеть и перебраться с подоконника на кресло, хотя в солнечные дни он возвращался обратно. Я выучила шведский просто потому, что стало интересно, и начала переводить детские книжки. Жила одна, спокойно, привычно. Ни с кем не встречалась, не скучала по мужскому плечу.
Мне никто не был нужен: не от боли и не от разочарования. Просто я так устроена.
А Вика решила, что мне плохо.
***
Она позвонила в субботу утром.
– Маринка, я к тебе еду! Не спорь!
Через сорок минут она стояла на пороге в желтом платье с маками, браслеты на обеих руках позвякивали при каждом движении. В руках – коробка из кондитерской. Вика всегда покупала торт, когда не знала, что делать.
Развод у сестры – торт. Сломалась машина – торт. Дети заболели – тоже торт. Такой у нее был способ справляться с жизнью, кормить всех вокруг, пока проблема не рассосется.
– Ну как ты? – она плюхнулась на табуретку, распахнула коробку, торт был шоколадный, с вишнями. – Похудела, побледнела, под глазами круги, ты хоть спишь?
Я спала прекрасно. Кругов под глазами не было, но объяснять было бесполезно, Вика уже поставила диагноз и прописала лечение.
Она обошла квартиру, как санинспектор. Заглянула в холодильник:
– Пусто! Маринка, пусто!
Там было не пусто, просто я не держала кастрюли супа на пять литров, как мама, и трехэтажный торт, как Вика. Пощупала батарею, проверила, есть ли на полке что-нибудь, кроме словарей. Выглянула в окно.
– Маринка, так нельзя жить, – Вика села обратно, отрезала себе кусок торта. – Тебе нужен человек рядом. Нормальный, живой.
– У меня есть Тишка.
– Кот – это не человек!
Тишка, лежавший у меня на коленях, приоткрыл один глаз. Видимо, не согласился, но промолчал.
Вика жила в мире, где одиночество было поломкой, которую нужно чинить. У нее был муж Сережа, крупный добродушный мужчина в вечной клетчатой рубашке, двое детей, собака, дача, родительский чат, кружок лепки по средам.
Она искренне не понимала, как можно хотеть тишины.
– Вот, держи, – она вытащила из сумочки визитку и положила на стол. – Это Дмитрий, коллега Сережи. Разведен, приличный, без вредных привычек. Позвони ему.
– Вик, мне не нужен Дмитрий.
– Нужен.
Я взяла визитку, посмотрела, отложила. Потом встала, подошла к мусорному ведру, нажала педаль и бросила ее туда. При ней.
Вика так и подскочила.
– Маринка!
– Я не буду звонить незнакомым мужчинам, Вик. Не надо.
Она моргнула. Губы подрагивали, даже не поймешь, обида или растерянность. Потом тряхнула рыжеватыми волосами и встала.
– Ладно. Но ты подумай, хорошо? – на пороге она обернулась, браслеты звякнули. – Кстати, на выходных устраиваю обед. Семейный, без посторонних. Придешь?
– Приду, – сказала я, потому что от Вики было не отделаться.
Когда Вика ушла, я вернулась на кухню. Тишка ушел на подоконник, я допила остывший чай и посмотрела на мусорное ведро.
Рука, которой я выбрасывала визитку, все еще была сжата в кулак. Я разжала пальцы, покрутила кистью, ничего особенного, устала, не выспалась. Но где-то на краю, в том месте, где обычно ничего не шевелилось, мелькнула мысль, а ведь она не услышала ни слова.
Ни одного.
***
Обед у Вики – это всегда событие. Скатерть накрахмаленная, тарелки из «парадного» сервиза, салфетки в кольцах, в центре стола – ваза с какими-то сухоцветами, которые Вика называла «композицией». Сережа жарил мясо на заднем дворе, они тогда были на даче, и каждые пять минут заглядывал в окно с лицом человека, которому велели развлекаться, а он забыл, как это делать.
Я приехала к двум, как и договаривались. Электричка, потом автобус, потом пешком по дороге, ноги в грязи, на обочине бурьян. Добралась, сняла куртку в прихожей, прошла на кухню и остановилась.
За столом, кроме Вики, Сережи и детей, сидел незнакомый мужчина. Лет сорока пяти, в синей рубашке с закатанными рукавами, с короткой стрижкой и ровным загаром.
Он встал, когда я вошла, и протянул руку:
– Артем.
Я посмотрела на Вику.
Вика изображала невинность. Суетилась с салатницами, расставляла бокалы, щебетала что-то про дачный воздух и ранние яблоки. Но я видела – она косилась на меня быстрым, ожидающим взглядом. Как человек, который подкинул котенка к чужой двери и ждет, откроют ли.
– Это знакомый моей подруги, очень интересный, занимается архитектурой, – зашептала она, когда я пошла мыть руки.
Она вцепилась в мой локоть, браслеты зазвенели.
– Ну что тебе стоит, посиди рядом, поговори!
У меня засосало под ребрами, неприятно, тягуче. Не злость, хуже: ощущение ловушки. Дверь в прихожей, дверь на двор, окно на кухне, все вроде открыто, а деваться некуда.
За столом уже сидели дети, Полина листала раскраску, младшая Таечка ковыряла горох на тарелке. Сережа нес блюдо с мясом.
Я села.
Обед тянулся долго. Артем оказался нормальным, даже приятным, рассказывал про реставрацию старых домов, спрашивал про переводы, не лез с личными вопросами.
Вика подливала вино и направляла разговор, как дирижер:
– А Марина, между прочим, бывала в Швеции! Мариш, расскажи про Стокгольм!
Сережа молчал и елозил вилкой по тарелке. Один раз он поймал мой взгляд и чуть заметно пожал плечами, извини, мол. Он-то понимал. Сережа всегда все понимал.
Полина отложила раскраску и спросила громко, на весь стол:
– Мам, а зачем тетя Марина с дядей познакомилась? Он что, теперь женится на ней?
За столом стало тихо. Слышно было, как за окном лает соседская собака. Вика зашикала на ребенка, Артем закашлялся, Сережа опустил глаза.
Я встала.
– Артем, простите. Я ничего не знала, это сюрприз, который моя сестра устроила без моего согласия. Мне очень неловко перед вами.
Он посмотрел на меня, потом на Вику, которая застыла с салатницей в руках. Кивнул спокойно.
– Понял. Бывает.
Я взяла куртку и вышла. На пороге повернулась к Вике и сказала:
– Больше так не делай.
Сказала тихо, без нажима. Но так, что Вика, кажется, впервые за всю жизнь не нашлась с ответом.
***
На улице пахло яблоками и мокрой землей, тем дачным запахом, который Вика обожала, а я терпела, как терпят чужие духи в лифте. Шла к остановке пешком, хотя Сережа выбежал на крыльцо и предложил подвезти. Хотелось идти. Ноги несли сами по грунтовке, мимо заборов, мимо чьих-то грядок с капустой, мимо кособокой голубятни.
Телефон зазвонил через десять минут, Вика. Я не взяла трубку. Зазвонил снова, потом еще, потом еще, я выключила звук и убрала аппарат в карман.
Я не чувствовала вины. Обычно после таких сцен внутри начинало ныть, скрести, мол, «надо было потерпеть», «она же хотела как лучше», «ты ее обидела». А сейчас ничего. Ровно, сухо. Впервые подумала, а ведь я могу просто не приходить больше. Мысль была спокойная, будничная, как решение не покупать хлеб, потому что еще есть вчерашний.
Дома Тишка ткнулся лбом в мою лодыжку. Я взяла его на руки, уткнулась носом в теплую серую шерсть, и он замурчал, прикрыв глаза. Потом я поставила чайник и села у окна.
Вечером Вика прислала сообщение: «Ты обидела Артема! И меня! Я старалась ради тебя!»
Я прочитала, отложила телефон и вернулась к переводу. Шведская книжка про рыбака, который жил на острове один и был совершенно счастлив. Что ж, бывает.
А через несколько дней я узнала, что Вика позвонила маме в Калугу. Рассказала все: и про мой развод, и про «пустую квартиру с котом», и про то, как я встретила Глеба на выставке.
Я упомянула это вскользь, по телефону, неделей раньше, просто факт:
– Видела Глеба в музее, постояли рядом, разошлись.
Вика услышала другое. Вика решила: «Она до сих пор по нему страдает! Поэтому и не хочет ни с кем знакомиться!»
Мама позвонила вечером. Голос был тревожный, с тем особенным нажимом, который появлялся, когда она готовилась к серьезному разговору.
– Мариночка, Вика говорит, тебе плохо. Говорит, ты ходишь на выставки одна и встречаешь бывшего. Доченька, ты только не наделай глупостей.
– Мам, мне хорошо. Я не страдаю по Глебу.
– Вика очень за тебя переживает.
– Я знаю.
– Мы приедем на выходных. Поговорим.
«Мы» это значило, что Вика уже все организовала, купила маме билет, составила план и подготовила речь. Настоящая интервенция.
***
Они стояли на пороге в субботу утром – мама и Вика. Мама в дорожном плаще, с сумкой, из которой торчал термос. Она приехала утренней электричкой из Калуги, а это, надо сказать, подвиг для женщины, которая последние годы жаловалась на ноги и одышку. Лицо у нее было помятое, со следами бессонницы, но решительное. Так выглядят люди перед чем-то важным и малоприятным.
Вика была в цветастом шарфе, с коробкой из кондитерской. Конечно. Торт. Опять шоколадный, наверняка с вишнями. Торт-выручалка, торт-переговорщик, белый флаг.
– Мариночка! – мама обняла меня коротко, крепко, пахнув чем-то дорожным, вокзалом, вагонным чаем, мятной конфетой, которую всегда сосала в электричке от укачивания. – Давай поговорим.
Я впустила их, поставила чайник машинально, как делала всегда, когда не знала, что еще делать. Тишка, почуяв чужих, убрался с кресла и спрятался за штору, торчал только его хвост, толстый, серый, неподвижный.
Вика устроилась за кухонным столом, раскрыла коробку, глазурь блеснула, вишни лежали ровным кругом, как по линейке. Отрезала всем по куску, помогла мне разлить по чашкам чай. Хозяйничала на моей кухне, как на своей, привычно, не задумываясь. Мама села напротив, сцепив руки.
Лицо у нее было решительное и испуганное одновременно. Так выглядят люди, которые пришли на трудный разговор и боятся его больше, чем тот, с кем пришли разговаривать.
– Маринка, мы за тебя волнуемся, – начала Вика, тон ее был мягкий, подготовленный. – Ты живешь одна, ни с кем не общаешься, отказываешься от помощи. Мы боимся, что тебе плохо, а ты скрываешь.
Мама кивала. Пальцы теребили салфетку, рвали край на мелкие полоски, привычка с молодости, она всегда рвала что-нибудь бумажное, когда нервничала. Салфетки, билеты, купюру даже один раз порвала.
– Доченька, ты всегда была замкнутая. Но сейчас это уже не замкнутость. Ты отталкиваешь людей.
– Я никого не отталкиваю, мам. Я просто живу так, как мне удобно.
– Удобно? – Вика подалась вперед, браслеты звякнули о стол. – Удобно – это с котом в пустой квартире? Без мужа, без детей, без подруг? Маринка, тебе за сорок! Пройдет еще немного, и ты останешься одна на этой кухне, и никто не позвонит, не заглянет!
– Ты звонишь каждую неделю.
– Я – сестра! Я обязана! А кто еще?
Мама заплакала. Тихо, без рыданий, просто потекли слезы, она промакивала их мятым платком и смотрела на меня так, будто я пропала, и меня уже не найти.
– Мариночка, я ехала к тебе с утра. Потому что Вика позвонила и сказала – с тобой что-то не так. Мне страшно, доченька. Мне страшно, что ты одна, тебе никто не нужен. Это ненормально.
Вика положила руку маме на плечо, заботливо, демонстративно, словно позировала для семейной фотографии. Посмотрела на меня. В глазах ее была не злость, а спокойная, абсолютная уверенность: я права, ты ошибаешься, и мы тебя спасем.
– Ты нас всех мучаешь своим одиночеством, – сказала Вика. – Мама не спит ночами. Я постоянно думаю, как тебе помочь. А ты нас отталкиваешь. Ты обидела приличного человека, который пришел к нам в дом. Ты бросила трубку. Ты даже маме ничего толком не объяснила.
Я сидела и слушала. Колено не дрожало, хотя обычно оно первым меня выдавало. Руки лежали на столе, пальцы расслаблены. Тишка за шторой перестал шуршать.
И вот в этот момент я поняла, что созрела. Не потому, что мама плакала, она плакала и раньше, от страха, от жалости, оттого что не умела выразить любовь иначе. Не потому, что Вика давила, Вика давила с того самого дня, как узнала про развод.
А потому что внутри, где раньше ныло и скребло, стало пусто. Не больно и не обидно, а пусто.
Устала. Просто устала объяснять то, что не нуждается в объяснениях.
– Вика, мама, – я говорила спокойно. – Вы не за меня волнуетесь. Вы волнуетесь за себя. Потому что мой выбор жить одной ставит под сомнение ваш выбор.
Мама перестала плакать, платок замер у щеки. Вика хотела что-то возразить, но осеклась.
– Вика, ты таскаешь мне женихов не потому, что мне одиноко, тебе невыносима мысль, что можно быть счастливой без всего того, что есть у тебя. Без мужа, без дачи, без кружка лепки по средам. Если я счастлива одна, значит, все это можно было и не заводить. А ты столько в это вложила.
– Ты... – Вика задохнулась. – Ты не имеешь права...
– Мама, ты приехала, потому что Вика сказала – со мной что-то не так. А со мной все так. Мне хорошо одной. Мне не нужен мужчина, чтобы чувствовать себя живой. Мне не нужен обед с подставленным женихом. И я не больна.
– Но, Мариночка...
– Я кактус, мам.
Я посмотрела на свою татуировку на запястье, маленький зеленый кактус, выцветший за годы до бледно-бирюзового.
– Красивый, но обниматься неудобно. Это не болезнь. Это я.
Вика вскочила.
– Ты серьезно?! Мы тебе помочь хотим, а ты – «за себя волнуетесь»?! Мама ехала к тебе полдня!
– Я знаю. И мне жаль, что она ехала зря.
Мама тихо ахнула. Вика хотела было что-то сказать, но закашлялась.
– Вика, – твердо сказала я, – мне нужно, чтобы ты перестала меня спасать. Серьезно. Не приноси мне визитки, не устраивай свиданий за моей спиной, не рассказывай маме, что я встретила Глеба на выставке. Я встретила его у картины, мы постояли рядом молча и разошлись, едва кивнув друг другу. Это все. Ничего больше. Это моя жизнь.
Вика прокашлялась и двинулась в прихожую.
– Пойдем, мама! Раз мы тут не нужны!
Мама сидела и не двигалась. Смотрела на меня с платком у губ, глаза были красные, сухие.
– Мариночка, ты не хочешь нас видеть?
– Мама, я люблю вас обеих. Но мне нужно, чтобы вы сейчас ушли.
Они ушли.
Тишка выбрался из-за шторы, подошел и мяукнул. Это означало одно: «есть».
***
Прошла зима. Я по-прежнему переводила. Закончила большую шведскую книжку про девочку, которая жила на маяке одна и дружила с тюленями. Редактор написала: «Прекрасный перевод, очень чувственный». Я усмехнулась – чувственный. Надо же…
Вика не звонила. Передавала через маму приветы, но на семейные праздники меня больше не звали. Вика обиделась крепко, тяжело, глухо, как обижаются люди, которые искренне верили, что делают добро, а получили по рукам.
Мама звонила раз в месяц. Говорила мало, не давила. Один раз спросила:
– Ты точно в порядке?
А когда я сказала «да», она ответила:
– Хорошо, – и повесила трубку.
Без слез. Без «а может быть».
***
Как-то на очередной выставке я встретила Глеба. Он стоял у Моне в своем вечном сером пальто, руки в карманах, плечи ссутулены, очки на носу. Мы кивнули друг другу. Постояли рядом. Он не предложил кофе, я не предложила поговорить. Через несколько минут я пошла дальше, он остался. Без планов, без «давай как-нибудь».
Мы оба знали: через месяц-другой снова столкнемся у какой-нибудь картины. Или не столкнемся. Какая, в сущности, разница.
Вечером я заварила себе кружку крепкого черного чая и села на кухне. Тишка запрыгнул мне на колени. За окном темнело, часы тикали на стене. Мне было хорошо. Как было хорошо и раньше, только теперь за это было заплачено.
А потом на меня накатило, что я наделала-то? Взяла и оттолкнула близких людей… Но они же не понимали по-другому, поэтому пришлось грубо!
Но все равно мне не по себе… Может, я была не права?