— Люда, ты опять не перевела? Я тебе уже три раза написала!
Телефон лежал на краю стола. Людмила смотрела на него, не двигаясь. За окном гудел автобус, соседи сверху что-то тащили по полу — методично, туда-сюда, туда-сюда. Она налила чай, поставила кружку обратно, так и не отпив.
— Мам, я слышу тебя.
— Слышит она! Уже десятое число! У меня холодильник пустой стоит!
Людмила сделала глоток. Горячий, почти обжигающий. Хорошо.
— Мам, я перевела на прошлой неделе пять тысяч.
— Пять тысяч?! Это что, деньги?! Ты думаешь, на пять тысяч можно прожить?! Мясо знаешь сколько стоит?
— Знаю. Я сама его покупаю.
— Ты себе покупаешь! А про мать забыла! Я тебя растила, я тебе всё отдала, а ты мне пять тысяч раз в месяц и доволен совет!
Людмила отодвинула кружку. Встала, подошла к окну. Двор как двор — качели без сиденья, три машины, кот на капоте.
— Мам, у меня зарплата двадцать две тысячи. Аренда — двенадцать. Остаётся десять на всё.
— Ну и что? Я при чём? Ищи работу лучше!
— Я ищу.
— Плохо ищешь! Вон Танька Сорокина — устроилась в банк, получает сорок! Чем ты хуже Таньки Сорокиной?
Людмила смотрела на кота. Кот смотрел на неё. Рыжий, спокойный, явно сытый.
— Мам, я не Танька Сорокина.
— Это уж точно! Та хоть матери помогает! Шубу купила, на курорт свозила! А ты мне пять тысяч с барского плеча кидаешь и думаешь — отделалась?!
— Я не думаю, что отделалась. Я думаю, что у меня нет больше.
— Есть! Просто не хочешь давать! Вон на маникюр ходишь — я видела фотографию в телефоне! На маникюр деньги есть, а матери — нет?!
Людмила закрыла глаза. Маникюр стоил четыреста рублей, она делала его раз в два месяца в подвальной парикмахерской у дома. Объяснять это не имело смысла.
— Мам, сколько тебе нужно?
— Десять тысяч. Хотя бы десять! Это что, много для дочери?
— Мам, это весь мой остаток после аренды.
— И что?! Ты молодая, здоровая, перебьёшься! Я старая, у меня спина, давление, суставы — ты вообще думаешь о том, как я живу?!
На кухне капал кран. Людмила уже три недели собиралась попросить хозяйку починить. Всё как-то не доходили руки.
— Думаю.
— Не думаешь! Если бы думала — перевела бы давно! Я уже второй день без нормальной еды! Гречку варю!
— Мам, гречка — нормальная еда.
— Что?!
— Ничего. Я переведу три тысячи сегодня.
— Три?! Люда, ты издеваешься?! Три тысячи — это вообще не деньги! Это даже на неделю не хватит!
— Мам, три тысячи или ничего. Выбирай.
Молчание. Длинное, тяжёлое, с присвистом.
— Ты изменилась. Раньше ты такой не была.
Людмила снова посмотрела на кота. Тот спрыгнул с капота и ушёл, не оглядываясь.
— Может, и изменилась.
— Это всё Катька тебя настраивает! Подруга твоя драгоценная! Я давно говорила — не дружи с ней, она тебя против матери и поворачивает!
— Катька тут ни при чём.
— При чём, при чём! Она замужем, у неё муж зарабатывает, ей легко рассуждать! А ты одна, без мужа — и матери помочь не можешь! Это позор, Люда. Это просто позор.
Людмила взяла телефон. Открыла приложение банка. Палец завис над экраном.
— Переводю три тысячи, мам.
— Ты пожалеешь об этом.
— Возможно.
Она нажала подтвердить. Три тысячи ушли. На экране осталось семь тысяч двести рублей. До зарплаты — двадцать дней.
Кран капал.
Катька пришла без предупреждения — просто позвонила в дверь и стояла с пакетом, из которого торчал батон и какая-то зелень.
— Открывай, я с едой.
Людмила отступила, пропуская её. Катька прошла на кухню, выгрузила пакет, огляделась.
— Опять звонила?
— Угу.
— Сколько перевела?
— Три.
Катька поставила чайник. Молча достала две кружки, бросила пакетики. Движения быстрые, привычные — она тут ориентировалась лучше, чем в собственной кухне.
— Люда, это уже сколько месяцев подряд?
— Семь.
— Семь месяцев. — Катька села, подпёрла щёку рукой. — И каждый раз одно и то же?
— Каждый раз она говорит, что холодильник пустой.
— А ты проверяла?
Людмила помолчала.
— Нет.
— Вот именно.
Чайник зашумел. За окном кто-то громко сигналил — долго, раздражённо.
— Она моя мать, Кать.
— Я в курсе, кто она тебе. — Катька разлила кипяток. — Мать. Которая живёт на пенсию четырнадцать тысяч, плюс то, что ты ей даёшь. Итого — под двадцать в месяц. Это больше твоего остатка после аренды.
— Откуда ты знаешь про её пенсию?
— Ты сама говорила. В марте, когда она тебя два дня не брала трубку в наказание.
Людмила обхватила кружку. Чай был горячий, почти горячее, чем нужно.
— Она говорит, не хватает.
— Люда. — Катька смотрела на неё ровно, без жалости, но и без злости. — Ты когда последний раз у неё была?
— В январе.
— Сейчас август.
Тишина легла между ними плотно, как старый матрас.
— Она не зовёт.
— А ты сама пробовала приехать?
Людмила не ответила. Сделала глоток. Поставила кружку. Подвинула её чуть левее, потом вернула обратно.
— Кать, не надо.
— Ладно. — Катька не стала давить. Просто достала из пакета батон, отломила кусок, протянула. — Ешь. Ты опять с утра не ела, вижу по глазам.
Людмила взяла хлеб.
Через три дня мать позвонила снова. Людмила увидела имя на экране и дала телефону прозвонить до конца. Потом перезвонила сама — через час, когда вышла с работы и стояла на остановке.
— Ты почему не брала трубку?
— Была на совещании.
— В восемь вечера совещание?
— Мам, что случилось?
Пауза. Долгая, с дыханием.
— Люда, мне нужно пятнадцать тысяч.
Автобус прошёл мимо, не тот. Людмила смотрела на красные огни.
— Зачем?
— Зубной протез. Врач сказал — срочно нужно менять. Я уже есть не могу нормально.
— Ты не говорила про протез.
— Так говорю сейчас! Или подождать, пока я совсем без зубов останусь?
— Мам, у меня нет пятнадцати тысяч.
— Займи.
— У кого?
— Ну у Катьки своей! У неё муж работает, не обеднеют!
Людмила прислонилась к столбу. Железо было холодное даже сквозь куртку.
— Я не буду занимать у Катьки.
— Почему?!
— Потому что я ей уже должна за март.
Молчание. Другое — не обиженное, а соображающее.
— Сколько должна?
— Не важно.
— Как не важно?! Это важно! Ты чужим людям должна, а матери помочь не можешь?!
— Мам, я помогаю. Каждый месяц.
— Пять тысяч — это не помощь, это издевательство!
Пришёл нужный автобус. Людмила зашла, протиснулась к окну. Говорить в переполненном салоне не хотелось, но мать уже не останавливалась.
— Я вот думаю — может, тебе не снимать надо, а домой переехать? Здесь жила бы, деньги копила. Комната твоя стоит.
— Мам, мы это обсуждали.
— И что? Переобсудим! Ты тратишь двенадцать тысяч на чужую квартиру! Это деньги на ветер! Переехала бы — и мне помощь, и тебе экономия.
Людмила смотрела в окно. Улица текла мимо — фонари, магазины, люди с пакетами.
— Мам, я не перееду.
— Почему?!
— Потому что нам вместе плохо.
Это вышло тихо, почти случайно. Людмила и сама не ожидала, что скажет именно это.
Мать не ответила сразу. Секунды три, четыре.
— Что ты сказала?
— То, что сказала.
— Тебе плохо с родной матерью?! Я тебя растила, я ночей не спала, я последнее отдавала — и тебе со мной плохо?!
— Мам, я не это имела в виду.
— Именно это и имела! Говори прямо! Я старая, больная, мешаю тебе жить — вот что ты имеешь в виду!
— Мам, остановись.
— Не остановлюсь! Я хочу знать — я тебе вообще нужна?! Или я для тебя просто обуза, которой надо раз в месяц пять тысяч кинуть и забыть?!
Автобус дёрнулся на повороте. Людмила схватилась за поручень.
— Нужна.
— Не верю.
— Мам, я приеду в субботу.
Снова пауза. Короткая.
— Зачем?
— Посмотрю на протез. Разберёмся.
Мать помолчала ещё немного. Потом сказала, уже другим голосом — не тише, но как-то иначе:
— К обеду приедь. Я суп сварю.
Мать открыла дверь раньше, чем Людмила успела позвонить. Стояла в проёме в старом халате с продавленными карманами — руки в карманах, взгляд прямой.
— Пришла всё-таки.
— Говорила же.
В квартире пахло варёной картошкой и чем-то сладким, залежавшимся. Людмила разулась, прошла на кухню. Огляделась.
Холодильник гудел в углу. Людмила подошла, открыла.
Не пустой.
Кефир, пачка масла, варёная курица на тарелке, накрытая крышкой, три яйца, помидоры. На полке дверцы — соус, варенье, початая пачка творога.
Она закрыла холодильник. Повернулась.
Мать стояла в дверях кухни и смотрела на неё. Молча.
— Мам. Ты говорила — есть нечего.
— Ну, это я купила. Когда ты деньги перевела.
— На три тысячи — кефир, курица, масло и варенье?
— Ещё хлеб взяла. И лекарства.
— Какие лекарства?
Мать прошла к столу, села, сложила руки.
— От давления. Давно пью, ты не знаешь разве.
Людмила села напротив. Между ними стоял стол с клеёнкой в мелкий цветочек — такая же была в детстве, только та была синяя, а эта жёлтая. Может, третья по счёту.
— Мам, покажи мне квитанции.
— Какие квитанции?
— За коммуналку. За лекарства. За всё, на что не хватает.
Мать смотрела на неё.
— Ты что, проверять меня приехала?
— Я приехала разобраться.
— Разобраться. — Мать усмехнулась, невесело. — Дочь приехала мать проверять. Дожила.
— Мам, я семь месяцев перевожу тебе деньги сверх того, что ты просишь. И каждый раз — холодильник пустой, денег нет, есть нечего. Я хочу понять, куда они уходят.
— Куда уходят?! На жизнь уходят! Ты знаешь, сколько всё стоит?!
— Знаю. Поэтому и спрашиваю.
Мать встала. Прошла к плите, начала помешивать суп — хотя он явно не требовал помешивания.
— Ты всегда была дотошная. В отца пошла.
— Мам.
— Что — мам! Я тебе не отчитываюсь! Я мать, а не должник!
— Мам, сядь.
Ложка стукнула о кастрюлю. Раз, другой. Мать обернулась.
— Люда, ты зачем приехала? Суп есть или допрос устраивать?
— Ты говорила про протез. Пятнадцать тысяч.
— Ну говорила.
— Покажи направление от врача.
Тишина.
— Что?
— Направление. Или хотя бы название клиники, куда ты записалась.
Мать смотрела на неё долго. Потом медленно вернулась к столу, села. Руки легли на клеёнку — спокойно, но пальцы чуть сжались.
— Я не записалась ещё.
— Почему?
— Потому что денег нет.
— Мам. — Людмила говорила тихо, без злости, и это, кажется, было хуже любого крика. — Я открою тебе запись прямо сейчас. В районную стоматологию. Протез по полису — бесплатно или почти. Я узнавала.
Мать молчала.
— Ты знала об этом?
Пауза.
— Слышала что-то.
— Слышала. — Людмила откинулась на спинку стула. — Мам, зачем тебе пятнадцать тысяч?
И вот тут мать сделала то, чего Людмила не ожидала. Она не стала кричать, не стала обижаться, не встала с демонстративным видом. Она просто опустила глаза на клеёнку и провела по ней пальцем — по одному из цветочков, медленно, туда и обратно.
— Серёже долг отдать.
— Какому Серёже?
— Сергею Палычу. Сосед с пятого.
Людмила смотрела на мать.
— Ты заняла у соседа?
— В феврале ещё. Он помог с трубой — трубу прорвало, помнишь, я говорила? Сантехника вызвала, ему отдала, а Серёже обещала вернуть.
— Сколько?
— Двенадцать тысяч.
— Мам. Почему ты мне не сказала?
— Потому что стыдно! — Голос вдруг сорвался, не громко, но резко. — Стыдно, понимаешь? Всю жизнь сама, никогда ни у кого не просила, а тут — у соседа, как побирушка какая!
Людмила смотрела на мать. На руки с набухшими венами, на халат с вытертыми локтями, на то, как она не поднимает глаза.
— Почему ты не сказала мне про трубу?
— Ты бы расстроилась.
— Мам.
— Ну расстроилась бы! Ты и так всегда с этим лицом ходишь, будто я тебе жизнь порчу!
— Я не хожу с таким лицом.
— Ходишь. Я вижу.
Суп тихо булькал на плите. Где-то в подъезде хлопнула дверь.
— Сколько ты ему уже должна с процентами?
— Он без процентов. Нормальный мужик.
— Двенадцать тысяч с февраля. — Людмила помолчала. — И ты каждый месяц просила у меня лишнее, чтобы отдавать ему понемногу?
Мать наконец подняла глаза.
— По две тысячи отдавала. Уже восемь отдала.
— Осталось четыре.
— Четыре.
Людмила встала. Прошла к окну. Тот же двор, только кота не было. Качели без сиденья качались сами — видно, ветер.
— Мам, почему нельзя было просто сказать?
— Потому что тогда бы ты сказала, что я неправильно трачу деньги. Что надо было сразу тебе звонить. Что ты бы разобралась. — Голос стал жёстче, привычнее. — Ты всегда всё знаешь лучше меня, Люда. Всегда.
Людмила долго стояла у окна. Качели качались. Ветер гнал по асфальту какой-то пакет — медленно, без цели.
— Я не всегда знаю лучше.
— Знаешь. — Мать встала, пошла к плите, начала разливать суп. — Садись есть.
— Мам.
— Садись, говорю. Суп остынет.
Людмила села. Мать поставила перед ней тарелку — картошка, морковь, кусок курицы. Хлеб положила рядом, без слов.
Села напротив.
Ели молча. Суп был нормальный, чуть пересоленный. Людмила ела и думала, что в последний раз мать варила ей суп три года назад, когда она приезжала на день рождения. Тогда тоже пересолила.
— Мам, я переведу четыре тысячи сегодня.
— Не надо.
— Надо. Отдашь Сергею Палычу, закроешь долг.
Мать помолчала. Отломила хлеб.
— А ты как?
— Доживу до зарплаты.
— На сколько останется?
— Мам, не важно.
— Важно. — Мать смотрела на неё прямо, без обиды. — Сколько останется?
— Три тысячи двести.
Мать положила хлеб обратно.
— Люда, не надо. Я ещё подожду, Серёжа не торопит.
— Мам, я переведу. — Людмила зачерпнула суп. — И ещё вот что. В следующий раз, когда что-то случится — труба, врач, что угодно — ты мне говоришь сразу. Не соседу, не потом, не через три месяца. Мне. Договорились?
Мать смотрела на неё.
— Ты не будешь читать лекции?
— Не буду.
— И говорить, что я неправильно живу?
— Не буду.
Долгая пауза. Мать взяла ложку, помешала суп, хотя мешать было уже нечего.
— Договорились.
Они доели молча. Людмила помыла тарелки — мать не возражала, только следила из-за стола. Потом Людмила надела куртку, взяла сумку.
— Я поеду.
— Уже?
— Мне далеко.
Мать встала, пошла в прихожую следом. Людмила обувалась, мать стояла рядом и молчала. Потом, когда Людмила уже взялась за ручку двери, сказала негромко:
— Ты в следующую субботу сможешь?
Людмила обернулась.
— Смогу. Приехать?
— Ну. Я пирог испеку. С яблоками, ты любишь.
Людмила смотрела на мать — на халат с продавленными карманами, на руки, сложенные у живота, на взгляд, который ждал, но не просил.
— Приеду.
Дверь закрылась тихо. Людмила спустилась по лестнице, вышла во двор. Достала телефон, открыла приложение. Перевела четыре тысячи.
На экране осталось три тысячи двести рублей.
Она убрала телефон в карман и пошла к остановке. Ветер утих. Качели стояли смирно.