Татьяна возвращалась из «Ленты» с двумя пакетами, когда у подъезда заметила знакомую серую «Тойоту». Машина бывшего мужа, которого она три года назад вычеркнула из своей жизни.
Сердце кольнуло глупой, ничем не объяснимой тревогой, но она тут же одернула себя. Поднялась на свой этаж, поставила пакеты на пол, достала ключи, и тут дверь перед ней открылась сама. Вернее, её открыл кто-то изнутри. Олег, собственной персоной, стоял на пороге её светлой прихожей.
— Тань, привет, — сказал он таким голосом, будто они вчера расстались, а не три года назад разбежались в разные стороны после четверти века брака.
Татьяна, женщина неглупая, ничего отвечать не стала. Просто зашла, поставила пакеты на кухонный стол, вытащила пачку замороженных брокколи, положила в морозилку и только потом спокойно сказала:
— Олег, ты как сюда попал?
— Ключи были, ты же не меняла замки, — ответил он, и в голосе его просквозила до тошноты знакомая самоуверенность. — Я звонил, ты не брала. Дети сказали, что ты дома.
— Ты зачем пришёл, Олег?
Он помялся, вздохнул, потом полез в карман куртки. Достал какую-то бумажку и протянул дрожащей рукой. Театрально так, с надрывом, как в дешёвом сериале. Татьяна взяла, развернула: справка из онкодиспансера, всё солидно, с печатями и страшными словами. Рак толстой кишки с метастазами в лимфоузлы, но вроде как операбельный. Химия, потом полостная операция, потом колостома — мешочек для кала на животе до конца дней.
— Тань, я пришёл просить прощения, — сказал Олег, и в этот момент Татьяна поняла, что, как и три года назад, она не собирается прощать. Сейчас уж тем более! Она не планирует менять свои планы на вечер, которые включали горячую ванну, новую серию «Майора Грома» и завтрашнюю встречу с подругами в кофейне.
— Хорошо, прощаю, — ответила она ровно. — С Богом. Дверь с той стороны закроешь.
— Тань, погоди, не гони, — зачастил он, хватая её за рукав, и она сбросила его ладонь, как паука. — Я пришел не просто прощения просить. Я вернуться хочу. Мы же столько лет прожили, семья, дети…
— Дети взрослые, слава Богу, — перебила Татьяна Петровна. — И семьи у нас с тобой нет. Ты, когда в молодую влюбился, про семью забыл. И когда вещи собирал под мои слёзы, тоже не вспоминал. Давай ближе к делу.
И Олег выложил всё. Коротко, скупо, но с такой обидой, будто это Татьяна навела на него порчу. Молодая бусенька, Леночка, которая старше их дочери Ани всего на два года, услышав диагноз, сначала рыдала двое суток, на что Олег даже растрогался, а на третьи сутки собрала свои кружевные стринги, три пары сережек, айпад и исчезла в направлении то ли Москвы, то ли Сочи. Связь оборвала, номер сменила. Просто растворилась, как утренний туман.
— Она молодая, Тань, ей тяжело. У неё вся жизнь впереди, — сказал Олег, и в этом «у неё вся жизнь впереди» прозвучало такое горькое, такое обжигающее понимание собственной ненужности, что Татьяна чуть не засмеялась ему в лицо.
— А мне, значит, тяжело не бывает? — спросила она. — Мне, когда ты на чемоданах расписывал свою любовь до гроба, легко было? Или когда я ночами ревела в подушку, а твоя Леночка с дочкой нашей в одном салоне красоты ногти наращивала? Мне легко было, да?
Олег опустил глаза, но не надолго. Видимо, быстро подобрал свою наглость обратно.
— Дети говорят, ты должна меня забрать, — выдал он козырную карту, и Татьяна аж поперхнулась.
— Дети? Кто конкретно из детей? Аня или Денис?
— Они оба так считают. Я же отец, Таня. Мы двадцать пять лет вместе. Ты должна мне помочь.
Татьяна закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Ровно так, как её научила психолог, к которой она ходила первый год после развода. И медленно, чеканя каждое слово, сказала:
— Слушай меня, Олег Михайлович. Ты свой выбор сделал, когда уходил. Я свой выбор сделала, когда перестала плакать и начала жить. Твоя буся сбежала, и это не мои проблемы. Дети у тебя взрослые, они хотят помогать, так пусть помогают. Снимут тебе квартирку рядом, наймут сиделку, скинутся. А меня, пожалуйста, не втягивай. Я тебя не проклинаю, но и ухаживать за тобой не буду. Всё.
И развернулась к плите, давая понять, что разговор окончен.
Но Олег уходить не собирался. Он сел на тот самый табурет, на котором сидел много лет за завтраками, обедами и ужинами, и уставился в окно.
— Ты не права, Таня, — сказал он тихо, и в этом «не права» было столько мужской уверенности, что Татьяна на секунду ощутила себя той прежней, забитой домашней курицей, которая за двадцать пять лет никуда без спроса мужа не ходила. — Мы же в горе и в радости клялись.
— А ты в другой женщине, получается, радость нашёл, а в горе ко мне припёрся, — не оборачиваясь, ответила Татьяна и включила чайник. — Всё логично. Но я не богадельня, Олег. И не социальный приют для брошенных.
Он ещё что-то бубнил, но она его не слушала. Таня думала о том, как после его ухода она внезапно обнаружила, что может никуда не спешить. Что после работы она идёт не домой готовить борщ и стирать мужнины штаны, а в Третьяковку или в кино. Что по субботам она может завалиться к подруге Гале с бутылкой хорошего красного и просидеть до ночи, перемывая кости общим знакомым. .
Олег тем временем все сидел. Чайник вскипел, Татьяна заварила себе зеленый чай с жасмином и налила ему. Чисто из укоренившейся привычки, от которой она так и не смогла избавиться. Он так неловко, будто по-стариковски, взял чашку обеими руками. И в этом жесте вдруг проступило что-то такое жалкое, что ей на секунду стало почти по-человечески жалко. Почти.
— Спасибо, Тань, — сказал он тихо. — После первой химии пятнадцать килограмм скинул, представляешь?.
Таня видела. Он выглядел плохо: серый, обвисший, под глазами мешки, как у старого пса. Но за его спиной стояла та самая буся с кружевными трусиками, и почему-то именно это воспоминание — не измена, не унижение, а именно эти дурацкие трусики, которые она мысленно представила брошенными в пакет, вызывало в Татьяне здоровую злость.
— Знаешь что, Олег, — сказала она, отставляя чашку. — Ты ни разу не поинтересовался, как я живу. Я тебе тогда сказала, что ты оглянешься, а меня уже не будет. Ты не оглядывался три года. Ты там, с этой… бусей, в рестораны ходил, в Таиланд летал, а я тут по кускам себя собирала. Я себе новую жизнь построила, понял? Мне моя жизнь нравится, я в ней хозяйка. И тащить твою болезнь я не нанималась. Всё.
Олег поднялся, тяжело, с кряхтением. Поставил чашку на стол и произнес фразу, которая разозлила Татьяну до белого каления:
— А дети? Ты про детей подумала? Им же тяжело будет. Аня кредит взяла, Денис ипотеку платит. Ты же мать.
— Я мать, — кивнула Татьяна Петровна. — И именно поэтому я им сейчас даю отличный урок. Нельзя скидывать старую, больную обузу на того, кого ты когда-то променял на молодую задницу. Аня и Денис молодцы, что хотят тебе помогать, но пусть помогают сами или твоя Лена пусть возвращается. А мы с Галкой и Надей в Турцию едем. Я на пляже буду лежать и коктейли пить, а не каловые мешки тебе менять.
Она открыла входную дверь и встала на пороге, скрестив руки на груди. Олег постоял, посопел, подхватил свою кепку и вышел, бросив на прощанье что-то про «жестокость бабью» и «неблагодарность».
Татьяна закрыла дверь, мысленно пообещала себе сменить замок, и выдохнула. Ее потряхивало от злости.
На следующий день позвонила дочь, Аня. Разговор начался со вздоха в трубку, чем Аня давала понять, что мать сейчас услышит нечто крайне важное и, по мнению дочери, неопровержимое.
— Мамуль, ну зачем ты так? — начала Аня. — Папа же болеет. Он вернулся, прощения просил. Ты что, совсем черствая стала?
— Ань, ты мне скинь деньгами на черствость, я себе новую шубу куплю, — парировала Татьяна Петровна, которая за три года научилась отвечать без соплей. — С отцом вашим я всё сказала. Не уговаривай меня.
— Мам, он один умрет там! Ты же знаешь, у него никого нет. А у нас с Денисом работа, мы не можем круглосуточно. А ты всё равно дома по вечерам сидишь…
— Я не сижу по вечерам, Аня! — перебила Татьяна Петровна. — Я в бассейн хожу по вторникам и четвергам. По пятницам с подругами в кафе. По субботам то кино, то выставка. Я не сижу! Я живу! Я двадцать пять лет вашим отцом и вами занималась. А теперь я для себя пожить хочу. Не стыдно вам меня обратно в кабалу загонять?
Аня замялась, потом выдавила:
— Мам, ну мы же с Денисом помогать будем. Я в выходные буду приезжать.
— Чем помогать, Анечка? — голос Татьяны стал сладким и ядовитым. — Ты приедешь в субботу, посидишь с отцом полтора часа, покиваешь, что всё ужасно, а потом помчишься к своему Сереже. И Денис с женой ненадолго прибегут, но половину этого времени Зина будет сидеть в телефоне, а Денис в ноутбуке. И вся помощь. А готовить, стирать, убирать, таблетки давать, калоприемник менять — это всё мне, мамочке. Так, Аня?
В трубке повисло молчание, потому что Аня прекрасно понимала, что мать права. Аня работала в маркетинге, у нее были дедлайны, совещания и командировки, и она реально не могла взять на себя полноценный уход за больным отцом. Но скинуть ответственность на мать, которая ничего, кроме как «сидит дома», по её мнению, не делала, было очень удобно.
— Мам, ну жестко ты, — наконец сказала Аня. — Он же тебе не чужой.
— Не чужой? — Татьяна даже рассмеялась. — Когда он мне о своей бусечке рассказывал и вещи собирал чужой был. Когда на прощание меня в щеку чмокнул и счастья пожелал — чужой. Когда он с этой Леной в Египет на две недели укатил через месяц после развода — чужой. А теперь, когда ему нужна бесплатная сиделка и домработница, — сразу свой, родной, муж и отец. Нет, Аня. Я добрая, но не глупая.
— А если ты сама заболеешь? — выдала дочь отчаянный аргумент. — Кто тогда тебе поможет?
Татьяна помолчала секунду, потому что вопрос был подлый, точный и бил в уязвимое место. Но она уже не была той растерянной женщиной, которая три года назад рыдала в подушку. Она подумала и ответила честно и спокойно:
— Тогда вы мне поможете, Аня. Но я для этого коплю на подушку безопасности и не собираюсь никому жизнь портить. А если вы меня бросите — значит, воспитала плохо, сама виновата. Но пока я здорова и полна сил, я буду жить для себя. Я заслужила.
Аня буркнула что-то невнятное и бросила трубку. Через час позвонил Денис — с другим подходом, мужским, прагматичным.
— Мам, давай я тебе объясню, — начал он без предисловий. — Отец получает пенсию плюс накопления у него есть. Я посчитал — если мы скинемся втроем, на сиделку-совместителя в день на пять часов нам хватит. Но это при условии, что ты подключаешься по вечерам и в ночь, потому что сиделка дорого берет за полный день. Ну что тебе стоит?
— Денис, ты как отец, — разозлилась Татьяна по-настоящему. — Вы с ним оба гениальные практики. Я, видите ли, всё равно после работы дома. А если я хочу после работы не домой, а в гости? Если я хочу после работы в театр? Я, по-твоему, обязана свои планы менять ради человека, который меня предал?
— Мам, ну сколько можно вспоминать? Ты разве не отомстила ему тем, что хорошо живешь? — спросил Денис. — Зачем тебе эта гордость? Ты прояви великодушие. Мы будем тебе благодарны.
— А если я не согласна в рабство идти, значит не будете благодарны, — хмыкнула Татьяна. — Знаешь, Денис, есть разница между великодушием и самоуничтожением. Я свою молодость ему отдала, свои лучшие годы. И вдруг поняла, что это не жизнь была, а обслуживание. Мне теперь каждый день в радость. Я не хочу менять ему калоприемник и смотреть, как он разлагается у меня на глазах.
Денис помолчал, потом выдал:
— А если папа напишет завещание в твою пользу? У него однушка в Текстильщиках, мы можем продать…
— Сынок, — тихо сказала Татьяна Петровна. — Я тебя сейчас научу одному слову. Называется «достоинство». Нет таких денег и жилплощадей, чтобы я обратно в эту мясорубку полезла. Всё.
Она положила трубку и сама удивилась, как спокойно это сказала. Ни слез, ни истерики, ни сомнений. Только твёрдая, как гранит, уверенность: сыта по горло. Наелась. Натерпелась.
Через два дня заявилась Галя и Надя, две ее близких подруги. Галя, такая же разведенка, только с двумя детьми-подростками. Надя вдова, тихая, спокойная, но с характером стальной кочерги. Ее покойный муж за десять лет брака ни разу цветов не подарил, зато после смерти оставил долгов на миллион, которые Надя выплатила сама.
— Ну ты даешь! — заорала Галя, едва переступив порог. — Твой Олег явился с раком? И ты его выставила? Танька, я тобой горжусь!
— Подожди гордиться, — вздохнула Татьяна. — Дети мои меня сейчас врагом народа номер один выставляют.
— Да пошли они, — махнула рукой Надя, скидывая пальто. — Твои дети хорошие, но у них, прости Господи, совесть избирательная. Когда папашенька с молодой любов.ницей жил, они его не осуждали, не отворачивались. И правильно, он им отец. Но скинуть его на тебя — это свинство. Ты им не сиделка.
— Я им мать, — поправила Татьяна Петровна. — А мать, по их мнению, должна быть многорукой и бессмертной, как индийское божество. И ничего ей не хотеть для себя. А я, видите ли, захотела.
Галя схватила её за плечи и заглянула в глаза:
— Ты только не сдавайся. Ты им сейчас уступишь, и всё, считай, жизнь кончилась. Он переедет, ты станешь медсестрой, поварихой, уборщицей. А они будут по выходным приезжать, охать и говорить: «Ой, мамуль, как ты нас выручаешь!». А потом он умрет, ты останешься с выжженной душой и кучей нереализованных желаний. Ты это хочешь?
— Не хочу, — твердо сказала Татьяна. — А в Турцию хочу. Не знаю сколько лет активной жизни мне осталось, пока колени гнутся и голова работает. Я не собираюсь их в унитаз спускать.
Надя разлила чай, достала принесённый с собой пирог «Прага» и сказала:
— Значит, план такой. Ты ни в коем случае не берешь Олега. Ни под каким соусом. Даже на неделю, даже на два дня. Потому что он въедет — и всё, обратно не выпрешь. Дети пусть организуют ему или сиделку, или пансионат, или снимают квартиру рядом с собой. Ты тут ни при чём.
— А они говорят, что денег не хватит, — вздохнула Татьяна.
— Пусть продают его однушку в Текстильщиках, — отрезала Галя, которая в финансах соображала как никто. — Это не твои проблемы. Ты и так двадцать пять лет на него пахала бесплатно. Отработала, хватит.
Вечером того же дня Татьяна набралась смелости и позвонила Олегу сама. Ответил он с первого гудка, будто ждал, будто сидел у телефона всё это время, как собака у миски.
— Олег, я тебе сразу всё скажу, чтоб без иллюзий, — начала она жестко, даже грубо. — Ты ко мне не въезжаешь. Ты мне не нужен. Я за тебя замуж не собираюсь, ухаживать не собираюсь. Ты для меня теперь никто. Если Денис и Аня хотят тебя спасать, то ради Бога. Пусть снимают тебе квартиру, пусть нанимают сиделку. Я даже, если честно, готова скинуться на сиделку один раз, чисто потому что дети мои, и мне жалко, что они в это влезут. Но не больше. И это не из любви к тебе, Олег. Это из любви к детям. Потому что я их вырастила, а ты, когда уходил, даже не спросил, как они без отца.
— Тань, но я же люблю тебя, — выдал он такое, от чего Татьяна чуть телефон не выронила. — Я понял, что люблю. Я ошибался, я дурак. Прости меня. Дай мне шанс.
— Олег, прекрати, — почти ласково сказала Татьяна, и в этой ласковости было больше презрения, чем в самых грязных ругательствах. — Ты не меня любишь. Когда от тебя сбежала твоя бусечка, ты понял, что надо вернуться к старому проверенному варианту. Но я не вариант, Олег. Я живой человек.
Он всхлипнул в трубку — или показалось, — и сказал:
— А как же христианское милосердие? Мы же венчаны были.
— А как же седьмая заповедь «не прелюбодействуй»? — парировала Татьяна. — Хватит, Олег. Сеанс ностальгии закончен. Я желаю тебе выздоровления и хороших сиделок.
Она нажала отбой, заблокировала номер.
Прошла неделя. Дети звонили по очереди, потом перестали. То ли обиделись, то ли правда занялись организацией помощи отцу. Позже Татьяна узнала, что Денис и Аня всё-таки сняли папе квартиру, нашли социальную сиделку на три часа в день и сами по очереди приезжали по вечерам. Денег, конечно, уходило много.
А Таня чувствовала себя спокойно. Где-то глубоко копошился червячок вины, тот самый, который всю жизнь ей шептал «ты должна, ты женщина, ты мать, ты жена», но она этот червячка каждый раз давила, как таракана. Не её проблемы. Она своё отслужила. У неё теперь своя жизнь, и она хороша.
За две недели до Турции она купила два новых купальника, спортивные сланцы, соломенную шляпу и книжку для пляжа. Надя забронировала билеты. Всё складывалось идеально.
И в этот самый момент, когда Татьяна уже ныряла мысленно в бирюзовую воду и слушала плеск волн, в дверь снова постучали. Настойчиво, требовательно, с долбежкой. На пороге стояли Аня и Денис. Оба злые, уставшие, с загнанным выражением на лицах.
— Мам, есть серьезный разговор, — сказал Денис, с ходу направляясь на кухню. — Садись и слушай.
— Я могу постоять, — холодно ответила Татьяна.
Аня выдохнула, закрыла за собой дверь.
— Мама, папа после химии совсем плох. У него нет сил даже суп разогреть. Мы с Денисом наняли сиделку с восьми до двух, но с двух до восьми он совсем один. Он уже обварился кипятком, когда чайник включал.
— Наймите еще одну сиделку, положите его в хоспис временно, дел-то, — отрезала Татьяна.
— Денег нет, мама! — выкрикнул Денис, ударив ладонью по столу. — Я тебе уже говорил! Мы потянуть не можем. У отца нет и копейки на счету, однушку продавать он не даёт. Нет денег на вторую сиделку. Мы с Аней влезли в карманы по самые не балуйся. Ты что, не понимаешь?
— А что я должна понять, Денис? — спросила Татьяна. — Что вы хотите, чтобы я оставила свою жизнь, плюнула на свой отпуск и подруг, и начала ухаживать за человеком, который меня предал? Вы это хотите мне сказать?
— Он бы для тебя сделал то же самое, — всхлипнула Аня, уже почти плача. — Если бы ты заболела.
— Сделал бы? — Татьяна подошла к дочери вплотную, посмотрела в глаза и очень четко произнесла: — Он ушел к другой! Он оставил меня рыдать, а сам пошел траха.ться к молодой! Он сделал бы для меня то же самое? Да он бы меня в хоспис сдал, даже не моргнув, и поехал бы с бусечкой дальше жить!
Слова были грубыми, почти пошлыми, но за ними стояла боль, которую Татьяна три года носила в себе молча. Она не жаловалась детям, не грузила их своими обидами, не просила выбирать между ней и отцом. А теперь они сами пришли и требовали, чтобы она забыла все унижения, стерла себя и стала бесплатной прислугой. Потому что так удобнее и дешевле. Потому что мама все стерпит, она же мама.
Денис опустил глаза. Аня разрыдалась в голос.
— Мама, ну что же нам делать? — прошептала Аня. — Мы не справляемся. Мы не хотим, чтобы папа умер один в чужой квартире.
— Он сам выбрал, — сказала Татьяна Петровна и развела руками. — И знаете что, дети мои дорогие? Я вас прошу один раз и навсегда: не пытайтесь переложить на меня вашу любовь к отцу. Если вы так сильно его любите и боитесь за него, справляйтесь сами. Я не ваша тягловая лошадь.
Она подошла к входной двери, открыла её и встала на пороге, как тогда, с Олегом. Только теперь перед ней стояли не предавший ее муж, а родные дети.
— Я люблю вас, — сказала она тихо. — Очень сильно. Но я больше не буду наступать себе на горло. Я улетаю в Анталью.
Аня и Денис переглянулись и вышли. Татьяна закрыла дверь, вернулась на кухню, налила себе коньяку, стоявшего для особого случая, и выпила залпом, как лекарство.
А потом взяла телефон и написала в общий чат с Галкой и Надей: «Девочки, я в предвкушении». И поставила телефон на зарядку.