Глава 3. Зеркала
Анна продолжала сидела на полу в коридоре, прижимая колени к груди, и смотрела на бабушкин плащ. Он висел на месте. Просто висел. Мокрый рукав медленно высыхал прямо на глазах — ткань светлела, возвращаясь к обычному серо-черному цвету. Еще минута — и плащ стал совершенно сухим, будто никогда и не был мокрым.
— Этого не может быть, — прошептала Анна. — Я сошла с ума. Я сплю. Это сон.
Она зажмурилась, ущипнула себя за руку до боли. Открыла глаза.
Плащ висел.
— Хорошо, — сказала она вслух, и голос на этот раз прозвучал тверже. — Хорошо. Допустим, это реальность. Допустим, я не сплю. Тогда что?
Она встала, отряхнула джинсы. Подошла к плащу, протянула руку. Коснулась. Ткань была сухой, чуть шершавой, пахла нафталином и пылью. Обычный старый плащ. Анна провела рукой по карманам. В левом что-то лежало — твердое, круглое. Она сунула руку и достала то самое зеркальце. Маленькое, в потертой серебряной оправе. То, которое упало под стол на кухне. Анна похолодела. Она не клала его в карман. Она вообще не прикасалась к нему после того, как оно выскользнуло из рук. Зеркальце лежало на ладони, холодное, тяжелое. Анна перевернула его стеклом вниз и зажала в кулаке, чтобы не видеть отражения. Пульс стучал в висках, но внутри поднималось что-то другое — не страх, а злость.
— Хватит, — сказала она зеркальцу. — Я не играю в эти игры.
Она решительно прошла на кухню, открыла мусорное ведро и бросила зеркальце внутрь. Сверху придавила огрызком яблока и использованной бумажной салфеткой. Закрыла крышку.
— Так.
Она вымыла руки, стараясь не смотреть в кран — хватит с нее отражений. Включила чайник, достала новую чашку, насыпала растворимый кофе. Чайник закипел, пар поднимался к потолку — обычный, нормальный пар. Анна залила кофе, подождала минуту, сделала глоток.Кофе был горьким. Обычным. Нормальным. Она чуть не заплакала от облегчения.
— Я просто переутомилась, — сказала она себе. — Стресс, недосып, вот это всё. Надо поесть.
Она открыла холодильник. Там стояли обычные продукты: йогурт, сыр, овощи, банка с борщом, который мама принесла в прошлые выходные. Всё свежее, всё нормальное.
Анна достала йогурт, открыла, сделала ложку. Вкус был обычный. Она ела и смотрела в окно. Во дворе по-прежнему никого не было, но хотя бы качели слегка покачивались — ветер появился. Значит, мир не совсем застыл. Она доела йогурт, выпила кофе. Почувствовала, как тепло разливается по телу, как отпускает напряжение.
— Всё хорошо, — сказала она. — Сейчас позвоню маме, и всё объяснится.
Она взяла телефон. Связи по-прежнему не было. Ни одной полоски.
— Ладно. Тогда схожу к двери и выйду. Просто выйду. Дверь откроется, потому что она должна открыться.
Девушка встала, прошла в коридор. Плащ висел на месте. Анна отвернулась от него, подошла к входной двери, положила руку на ручку. Ручка была твердой. Холодной. Реальной. Анна осторожно сжала пальцы руки. Ручка ощущалась в руке , она её дернула и она осталась в руке. Круглая ручка не исчезла, не стала призрачной — просто лежала в ладони тяжелым латунным предметом, отделившись от двери, будто её кто-то открутил. Анна смотрела круглый предмет в ладони и не могла понять, как это произошло. Ещё раз промотала все свои действия в голове. "Я просто взялась за ручку, потянула — и та осталась у меня в руке, а дверь осталась глухой, без единого отверстия, гладкой деревянной поверхностью. Этого не может быть, должны , должны были быть отверстия"
— Нет, — вырвалось из груди громкий крик. — Нет-нет-нет.
Она попыталась приставить ручку обратно — та не держалась, падала на пол с глухим стуком. Анна подняла её, снова попыталась — бесполезно. Ручка была просто куском металла, а дверь — просто куском дерева, и они больше не соединялись. Сделала шаг назад, отступила прижимая ручку к груди. Сердце колотилось где-то в горле.
— Это сон, — сказала сама себя Анна, громко. — Это просто дурной сон. Я сейчас проснусь.
Она зажмурилась, приказывая себе проснуться. Сжимала веки так сильно, что в глазах поплыли круги. Открыла. Дверь стояла на месте. Без ручки.
— Нет. Нет, нет, нет.
Она ударила кулаком по двери. Дверь даже не дрогнула. Она была монолитной, цельной, нерушимой. Анна сползла по стене на пол, обхватила голову руками. Ручка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по полу, остановившись у ножки вешалки, прямо под бабушкиным плащом.
— Что делать? — прошептала Анна. — Что мне делать?
И тогда она вспомнила.
Бабушка. Бабушка всегда говорила про зеркала. Целая куча примет, запретов, дурацких деревенских поверий, над которыми Анна в детстве смеялась, а в юности перестала замечать. Ну какая разница, можно ли смотреться в разбитое зеркало или нельзя? Это же просто стекло с амальгамой. Физика. Химия. Никакой мистики. Но сейчас физика и химия явно взяли выходной.
— Бабушка говорила... — прошептала Анна, перебирая в памяти обрывки. — Не смотреться в зеркала ночью. Не вешать напротив кровати. Закрывать, если в доме покойник. Занавешивать, если гроза. И ещё... ещё...
Она зажмурилась, пытаясь пробиться сквозь стену лет, отделявших её от бабушкиной кухни, от запаха пирожков и камфорного масла, от старческого голоса, который шёпотом рассказывал страшные истории, пока родители смотрели телевизор в другой комнате.
— ...зеркала помнят, — всплыло вдруг. — Они помнят всех, кто в них смотрелся. Все лица, все взгляды, все жизни. Особенно старые зеркала. В них наслаивается...а ещё не ворожи..
Эти слова, ей смутно что -то напомнили, но что?
Анна открыла глаза и посмотрела на старое трюмо. Бабушка говорила, что его ещё её мама покупала, а может, и раньше. Тёмное дерево, потёртости по углам, лёгкая мутность в центре правого зеркала, будто кто-то годами дышал на него, вглядываясь в себя. Сколько людей смотрелось в это зеркало? Прабабка, прапрабабка, их подруги, их дети, их гости... Они все оставили что-то там, за стеклом.
— Если с зеркалом неправильно обращаться или ворожить — вспоминала Анна бабушкин шёпот, — можно приоткрыть дверь. А если приоткрыть, то оттуда могут прийти. Или туда могут уйти.
— Как правильно обращаться и что за дурацкое "не ворожить" ? — спросила Анна вслух, будто бабушка могла ответить.
Тишина. Но где-то в глубине памяти, в том слое, который хранит детские страхи и полузабытые сказки, всплыло: «Если что — зеркало надо перекрыть вход. Свечами. Или тканью. Или молитвой. Главное — не смотреть, не отвечать, не верить. И если уж совсем прижало — есть один способ...»
Анна напряглась изо всех сил. Способ. Какой способ?
— Три свечи, — прошептала она, выуживая обрывки. — И своё отражение... Нет, не так. Своё отражение нельзя... Надо три свечи и...
Она вскочила, лихорадочно соображая. Свечи у неё были — бабушкины, старые, церковные, лежали в серванте с тех пор, как бабушка уехала в больницу в прошлом году. Анна метнулась в гостиную, распахнула сервант, перерыла стопки салфеток и старых открыток. Нашла.
Три тонкие восковые свечи, пожелтевшие от времени, перевязанные красной ниткой.
Она схватила их, прижала к груди и замерла.
А дальше что? Она не помнила. Бабушка рассказывала это один раз, когда Анне было лет восемь, и то вполголоса, будто боялась, что стены услышат. Что-то про круг, про то, что нельзя оборачиваться, про то, что отражение сначала повторит, а потом...Анна тряхнула головой.
— Ерунда, — сказала она себе. — Это всё ерунда. Я просто поставлю свечи, и если там кто-то есть, они... ну, они что-то сделают. В фильмах всегда работает. Она не верила в это. Совсем не верила. Но отчаяние затопило рациональность, и руки делали своё, пока голова молчала.
Поставила свечи их дрожащими руками на трюмо. Спички нашлись в ящике — обычные, кухонные, она всегда держала пачку на всякий случай. Три огонька загорелись, отражаясь в старом зеркале. В отражении горели ещё три — и ещё, и ещё, уходя в бесконечность, в тёмную глубину, где не было ни стен, ни мебели, только свечи и отражения свечей. Анна смотрела в зеркало и ждала.
Сначала ничего не происходило. Потом её собственное отражение — обычное, усталое, растрёпанное — слегка изменилось. Чуть-чуть. Так, что можно было принять за игру света. Но Анна знала: света здесь не было, кроме свечей. И свечи не двигались.Отражение улыбнулось. Не она. Отражение.
Анна отшатнулась, но заставила себя стоять на месте. Бабушка говорила: нельзя отводить взгляд. Если отведешь — они заберут.
— Кто ты? — спросила Анна.
Отражение открыло рот. Из зеркала потянуло холодом. Свечи заколебались, но не погасли.
— Ты сама меня позвала, — ответило отражение. Голос был её собственным, но с какой-то странной модуляцией, будто говорили в пустой комнате. — Три свечи. Три огня. Ты знаешь, что это значит?
— Я не знаю, — честно сказала Анна. — Я не помню. Бабушка не договаривала.
Отражение рассмеялось. Тихим, шелестящим смехом, от которого мурашки побежали по спине.
— Бабушка не договорила, потому что знала: если договорить, дураки начнут делать. А делать это нельзя. Особенно тем, кто не верит. Тем, кто делает от отчаяния, а не от веры. Ты не веришь, Анна. Ты стоишь здесь со свечами, но в глубине души думаешь, что это всё ерунда, что я — галлюцинация, что у тебя просто нервный срыв.
— Это так и есть, — выдохнула Анна.
— Тогда почему я здесь? Почему я говорю с тобой? Почему твои свечи горят ровно, хотя сквозняк из-под двери должен был задуть их трижды?
Анна не нашлась, что ответить.
— Ты совершила ошибку, — сказало отражение. — Ты открыла дверь, не зная кода. Ты позвала, не зная имени. Ты зажгла три свечи перед старым зеркалом, которое помнит три поколения ваших женщин. И теперь ты должна заплатить.
— Заплатить? Чем?
Отражение снова улыбнулось. И начало меняться.
Черты лица поплыли, разъезжаясь, как акварель под дождём. Глаза увеличились, рот растянулся, кожа стала серой, гладкой, без единой морщинки. Через секунду перед Анной стояла та самая фигура — безликая, сгорбленная, с длинными руками.
Но теперь у неё появилось лицо.
Лицо Анны. Искажённое, перекошенное, с безумными глазами и оскаленным ртом.
— Я — это ты, — сказала фигура. — Только я здесь давно. Я ждала, когда ты ошибёшься. Когда испугаешься. Когда поверишь достаточно, чтобы позвать, но недостаточно, чтобы защититься. Бабушка твоя знала. Она трижды занавешивала это зеркало, когда ты была маленькой. Она чувствовала меня. А ты — нет. Ты смеялась над её страхами. Ты говорила: «Бабушка, это просто стекло».
Анна попятилась. Фигура в зеркале шагнула вперёд.
— А теперь ты здесь. Со свечами. С открытой дверью. И я выйду.
— Нет! — крикнула Анна.
Она схватила первое что попалось под руку — и набросила на зеркало.
Фигура дёрнулась, но не исчезла. Анна лихорадочно вспоминала: «Закрыть тканью, обязательно чёрной, обязательно натуральной, и нельзя смотреть...» Это оказалось покрывало серое в горошек, синтетическое, мама когда-то купила.
Она ошиблась. Всё сделала не так. Свечи не те, ткань не та, слова не те. Она не верила, когда зажигала, и теперь это убивало её.
Фигура в зеркале смеялась.
— Глупая, — шептала она. — Глупая девочка. Думала, что можно играть с огнём и не обжечься? Думала, что предрассудки — это для старух? А теперь смотри.
Из глубины зеркала, из-за спины безликой фигуры, начали проступать другие лица. Женские. Старые, молодые, совсем юные. Они прижимались к стеклу изнутри, открывали рты в беззвучном крике, тянули руки.
— Кто это? — прошептала Анна.
— Те, кто смотрелись в это зеркало до тебя. Все женщины вашего рода. Они здесь. И ты будешь здесь. Присоединяйся.
Анна закричала и побежала к входной двери. Ручка была в руке — она всё ещё сжимала её, сама не помня как. Она попыталась приставить ручку к двери — бесполезно. Дверь была гладкой, без единого отверстия.
— Выбирай, — голос звучал за спиной, в котором смешались все голоса, которые Анна когда-либо слышала. — Ты или я. Кто выйдет, а кто останется. Ты открыла дверь — тебе и выбирать.
Анна обернулась. Она вновь стояла перед старым трюмо.
смотрела в пустое лицо и понимала, что выбора нет. Потому что она уже выбрала. Когда зажигала свечи, не веря в них. Когда смеялась над бабушкиными сказками. Когда думала, что она умнее всех.
— Я... — начала она.
— Тихо, — оборвала фигура. — Не говори. Я знаю.
И она шагнула вперед, в Анну.
..Анна открыла глаза.
Но сейчас она вспомнила одну историю. Бабушка рассказывала её только раз, когда Анне было лет десять. Рассказывала шепотом, на кухне, поздно вечером, когда родители уже ушли.
«Зеркала, Анечка, — это граница. Тонкая такая граница между нами и... ну, не нами. Если с зеркалом неправильно обращаться, можно приоткрыть дверь. А если приоткрыть, то оттуда могут прийти. Или туда могут уйти. И не всякий найдет дорогу назад».
Анна тогда спросила: «А как правильно обращаться?»
Бабушка посмотрела на неё долгим взглядом и сказала: «Никак, Анечка. Лучше вообще не обращаться. Живи с ними мирно, и они тебя не тронут. А если тронут — не смотри, не отвечай, не верь. Это главное: не верь тому, что увидишь в зеркале. Оно всегда врет».
— Ложь, — сказала Анна, но голос снова дрогнул. Потому что за безликой фигурой, в темноте, она увидела силуэты. Три силуэта. Один — мамин, в её любимом платье в горошек. Второй — папин, с его вечным пиджаком на локтях. Третий — Игорь, в той самой футболке, в которой он был вчера. Они были там. Они стояли и смотрели на неё. Мама улыбалась и махала рукой, как в детстве, когда Анна возвращалась из школы.
— Иди к нам, доченька, — сказал мамин голос из темноты. — Мы соскучились.
— Анна, — сказал Игорь. — Я принёс сыр. Помнишь? Ты ждала.
Это было невозможно. Это была ловушка. Анна знала это. Бабушка говорила: «Не верь тому, что увидишь в зеркале». Но они стояли там. Они были так близко. Они звали её.Анна протянула руку к зеркалу. Её пальцы коснулись стекла. Оно было тёплым. И мягким. Оно подавалось под пальцами, как вода, как туман, как что-то, чего не может быть.
— Иди, — шептала фигура. — Иди к ним.
И Анна сделала шаг.
Её рука вошла в зеркало по запястье. Она не чувствовала боли, только лёгкое покалывание, как когда отлежишь руку. Она смотрела, как её пальцы исчезают в стекле, как мама протягивает ей руку навстречу, и улыбалась.
— Я иду, мам, — сказала она. — Я иду.
Второй шаг — рука ушла по локоть. Третий — по плечо. Анна чувствовала, как её тянет внутрь, как темнота обволакивает, как фигура без лица отступает, освобождая место. Ещё шаг. Она уже стояла одной ногой в комнате, другой — в зеркале. И в этот момент сзади, из реальной квартиры, раздался звук. Телефон. Обычный, старый, проводной телефон на тумбочке. Он зазвонил резко, требовательно, перекрывая шёпот из зеркала. Анна замерла.Звонок повторился. И ещё раз. Она оглянулась через плечо. Телефон звонил.
— Не бери, — сказал силуэт голосом мамы, но теперь в голосе слышалась угроза. — Не бери, доченька. Оставайся с нами.
— Оставайся, — повторил папин силуэт.
— Оставайся, — сказал Игорь.
Зеркало начало твердеть. Руку Анны сдавило, будто стекло превращалось в бетон. Она попыталась выдернуть руку — не смогла. Её затягивало. Медленно, неумолимо, дюйм за дюймом.
— Нет! — закричала Анна. — Пусти!
Она рванулась изо всех сил, уперлась ногой в раму трюмо, потянула себя назад. Зеркало не отпускало. Силуэты приближались, тянули к ней руки. Телефон звонил не переставая. Анна закричала и рванула в последний раз, с такой силой, что рама треснула. Она вылетела из зеркала задом наперед, упала на пол, больно ударившись спиной. В руке у неё был зажат осколок стекла — маленький, острый, блестящий. Зеркало было разбито. От центра, от того места, куда она вошла, разбегались трещины, превращая её отражение в сотню искаженных кусочков. В каждом кусочке что-то двигалось, что-то тянуло руки, что-то пыталось выползти. Анна отползла к стене, зажимая осколок в руке, и смотрела, как из трещин сочится темнота. Девушка прочитала по губам в отражение: «Ты ошиблась. Это ты осталась там. А я вышла».
Старые настенные часы показывали восемь пятнадцать.
Продолжение