— Где второе? — возмутилась тётя Валя из комнаты так, будто не она у меня в хрущёвке жила шестой день, а я у неё задержалась.
Я стояла у шкафа с крупами и держала в руке пустую пачку макарон. Лёгкая, как фантик. Рядом лежала вторая, из-под риса. На полке белел круг от банки с сахаром. И всё.
Тишина на секунду.
— Галя, ты слышишь или нет? Мужики сейчас придут. Им подавай суп, второе. Ну и салатик какой-нибудь.
Я дверцу прикрыла. Дерево скрипнуло. Старое, как мои привычки молчать.
Пустая полка
Родня мужа приехала к нам «на недельку». У тёти Вали в посёлке меняли крышу в доме, у её сына Серёжи сорвалась комната, а дядя Лёня, по-привычке, шёл прицепом. Николай сказал:
— Потеснимся, свои же.
Свои. Вы же знаете, как это бывает. Сначала ставишь на стол лишнюю тарелку. Потом даёшь комплект постельного. Потом вдруг находишь на своей сушилке чужие трусы и уже не понимаешь, где всё поехало не туда.
У нас и так кухня маленькая, метров шесть, чайник свистнет, уши закладывает. Но Валя устроилась широко. Села у окна, подперла спину моей подушкой и уже в первый вечер сказала:
— Ты котлеты почаще делай. Николай говорит, что ты хозяйственная, грех не пользоваться.
Сказала и засмеялась, будто шутка. А мне бы тогда насторожиться.
Я только клеёнку разгладила ладонью.
За эти шесть дней из дома исчезли две палки колбасы, три пачки масла, мешок картошки, банка мёда, сахар, рис, гречка, макароны, все мои кабачковые закрутки и почти весь морозильник.
Я сначала думала, показалось. Ну не может взрослый человек в гостях открыть холодильник и взять курицу, которую я на выходные берегла. Может. Ещё как.
— Галя, а котлетки будут? — опять донеслось из комнаты.
— Мне бы без зажарки, полегче.
Полегче ей.
Я открыла холодильник. На нижней полке стояла банка опят. Последняя. Мои, осенние. Я их мариновала в сентябре, когда руки пахли уксусом и укропом до самой ночи.
Рядом лежала половинка луковицы и кусок хлеба, уже подсохший. В дверце плескалась вода в бутылке. Даже заварки не было.
Вообще.
И тут мне стало ясно: в магазин я сейчас не побегу. Ни за мясом, ни за картошкой, ни за этой их вечной сметаной к грибам.
Кухня без заварки
Я прошла в комнату. Валя сидела в моём халате, накинутом на плечи, хотя дома было тепло. Перед телевизором лежала пустая вазочка из-под печенья. Серёжа в моих носках листал что-то в телефоне. Дядя Лёня чистил семечки прямо в блюдце для варенья.
— Галя, ты бы пошевелилась, — сказала Валя.
— Мы с Лёней весь день на ногах. Серёжка тоже помогал. Мужики сейчас придут голодные.
— А что именно сделать? — спросила я.
Она даже удивилась.
— Ну как что? Суп не надо, жарко. А вот гуляш с пюрешкой, салатик, и к чаю бы чего постряпать. Ты же всё умеешь.
Сказано было таким тоном, будто я заказы принимаю.
Николай в этот момент вошёл в коридор, с ним Серёжа, который до этого якобы помогал, хотя только до магазина за саморезами съездил. За ними дядя Лёня подтянулся. Пахло пылью, машинным маслом и чужими носками.
— Ну что, хозяйка, накрывай? — сказал Николай и даже не посмотрел на меня толком.
Я на него глянула и поняла: он тоже не считает это чем-то особенным. Ну родня. Ну едят. А то, что я шестой день варю, мою, режу, подметаю, стираю полотенца и снова варю, это как будто само делается.
Я вернулась на кухню, достала клетчатый листок из ящика и села к столу. Когда у нас в школе привозят продукты, я всё записываю. Привычка. И тут начала писать тоже. Не с обиды даже. Так для ясности.
Две пачки макарон.
Три банки тушёнки.
Шесть банок кабачков.
Девять яиц.
Килограмм сахара.
Полкило чая. Нет, уже без чая. Заварки не осталось.
Писала, а в комнате Валя громко объясняла дяде Лёне, что у хорошей хозяйки всегда всё есть. И ещё добавила:
— Я вот, если люди приехали, последний кусок отдам.
Я ручку отложила. Последний кусок у меня как раз был. Банка с опятами.
Свисток в тишине
Когда мужчины умылись и уселись, я поставила на стол глубокую тарелку, хлеб, банку грибов и старый чайник. Он у нас ещё от матери Николая, тяжёлый, пузатый, с носиком в чёрных подпалинах. Если вода закипает, сначала сипит, потом свистит так, будто весь дом зовёт в свидетели.
Я налила всем кипяток в кружки.
И села.
На свой стул. Который всю неделю занимала Валя.
Серёжа моргнул.
— А это что?
— Ужин, — сказала я.
— Вода горячая. Грибы хорошие, хлеб вот.
Валя сначала не поняла. Потянулась к банке, выловила вилкой гриб, потом второй. Вилкой по стеклу, скряб-скряб. Меня от этого звука всегда передёргивает.
— А где мясо? Мы привыкли к полноценному ужину!
Я посмотрела на неё спокойно. Даже самой удивительно.
— Сегодня полноценный ужин закончился.
Николай кашлянул.
— Галя, ну перестань, люди с работы.
— Я тоже не с курорта.
Дядя Лёня попытался улыбнуться.
— Нам и грибочки ничего. Под картошечку бы только.
— Картошечка была вчера, — сказала я.
— Последняя, вы её с селёдкой доели.
Валя отодвинула тарелку, и так на меня глянула, будто я ей должна как минимум ресторанную подачу.
— Мы к вам как к родным, а вы попрекаете? Одними грибами кормите.
Чайник как раз засвистел. Резко, прямо в эту фразу.
Никто не шевельнулся. Я встала, выключила газ, вернулась и достала из кармана листок.
— Нет, Валя. Не грибами.
— А чем же?!
Листок в клетку
Я развернула листок. Обычный, из школьной тетради. Клетка голубая, уголок замялся.
— Шесть дней, — сказала я.
— Здесь весь ваш родственный аппетит.
Валя фыркнула.
— Ты что, считать нам вздумала? Мы не чужие.
— Я вижу.
И стала читать. Как накладную.
— В понедельник ушла курица, которую я брала на субботу. Полкило сыра. Банка мёда. Во вторник, две пачки макарон, одна большая банка лечо, три йогурта, хлеб. В среду, закончился мешок картошки. В четверг, сахар, масло, гречка. Сегодня утром, последние яйца и банка кабачков. Сейчас, последняя банка грибов.
Серёжа хмыкнул:
— Ну и что теперь? За еду счёт выставишь?
Я на него посмотрела.
— А вы бы как хотели? Всё задаром?
Николай дёрнулся.
— Галя...
— Подожди, Коля. Я шесть дней ждала, пока ты сам заметишь.
Он уставился в стол. А Валя уже набрала воздуху, я по шее видела.
— Вот она какая! Подсчитала каждую картофелину! Жадность какая. Мы не на курорт к вам приехали, у нас беда с крышей, а она миски считает.
— Не миски. Продукты.
— Да одно и то же!
— Нет, Валя. Не одно и то же.
Я положила листок перед ней. Там внизу я уже успела карандашом вывести сумму. Не до копейки, прикинула. Но очень даже понятно.
— Вот. За шесть дней. Если по-человечески, без ресторанов и деликатесов.
Она подвинула листок двумя пальцами, как будто он грязный.
— Ты позоришься.
— Нет. Я вам ужин подала по остаткам.
И тут она повторила, с тем же возмущением, только уже громче:
— Хватит, где гуляш?
Я сама не ожидала, что усмехнусь.
— А я вам не столовая.
Сказала и села обратно.
Вот тут, знаете, стало легко. Не радостно, нет. Просто пружина, которую я в груди держала, взяла и распрямилась. Вода в кружках парила. Грибы пахли уксусом и гвоздикой. А у Вали лицо делалось всё краснее.
Деньги на клеёнке
После моих слов первой заговорила не Валя. Николай.
Тихо, но так, что все услышали.
— Сколько?
Я повернулась к нему.
— Что сколько?
— Сколько там вышло.
Валя всплеснула руками.
— Ты что, тоже туда же?! Николай, ты серьёзно?!
Он на неё не посмотрел.
— Серёжа, вставай. Пошли в магазин.
Серёжа даже засмеялся сначала.
— Дядь Коль, ты прикалываешься?
— Нет.
— Ночью куда мы...
— До круглосуточного пять минут.
Валя поднялась.
— Никуда он не пойдёт. Мы гости.
Николай тоже встал. Медленно. И я вдруг увидела, что он устал не меньше моего.
— Гости на один вечер, — сказал он.
— Шесть дней, Валя, это уже проживание. А проживание не на Галкиной шее.
Я не помню, когда он последний раз Галкой называл меня при родне. Обычно всё «Галя да Галя», ровно, безлично. А тут как будто вспомнил, что я не обслуга.
Дядя Лёня заёрзал.
— Да ладно вам, чего из-за еды...
— Не из-за еды, — сказала я.
— Из-за того, что вы ели и не видели.
Опять тишина.
Потом Валя пошла в своё, привычное:
— Я, между прочим, и полы у тебя мыла.
Я кивнула.
— Один раз. После того как компот пролила.
Серёжа фыркнул в кружку. Валя на него так глянула, что он сразу отвернулся.
— И вообще, мы с крышей маемся, а ты...
— А я маюсь с пустым холодильником, — сказала я.
— У каждого своё.
Николай распрямился.
— Хватит. Лёня, бери пакет. Серёжа, ты тоже. Купите мясо, картошку, чай, хлеб, сахар и всё, что за эти дни подъели.
Валя открыла рот.
И закрыла.
Потому что это было уже не моё ворчание, которое можно не слущать. Это было решение.
Мой стул у окна
Они собирались долго. Конечно. Не бывает так, чтобы после скандала родня красиво ушла в ночь, как в кино. Валя ещё хлопала дверцами шкафа, громко искала кофту, бормотала, что больше сюда ни ногой. Дядя Лёня искал кепку, которая всё это время лежала у него на коленях. Серёжа шепнул Николаю в коридоре:
— Да ладно, из-за пары банок...
Николай ответил уже жёстче:
— Не из-за банок. Иди.
Когда дверь за ними закрылась, я вдруг услышала, как гудит холодильник. Всё это время гудел, а я не слышала. И как по трубе вода идёт.
Николай вернулся на кухню, сел не на свой обычный табурет.
— Ты раньше чего молчала?
Я даже рассмеялась. Коротко.
— А ты раньше чего молча ел?
Он потёр лоб. Потом взял листок, снова посмотрел.
— Много вышло.
— Не в деньгах дело.
— Я понял.
Не знаю, понял ли всё. Но что-то дошло, это точно. Он взял пустую банку из-под грибов, перевернул, потряс. На донышке блеснул один маленький опёнок.
— Жалко, — сказал он.
— Ты их любишь.
— Люблю.
— Осенью ещё сделаешь?
— Сделаю. Если к тому времени никто банку с вилкой не выскребет.
Через сорок минут вернулись наши ходоки. С пакетами. Валя молчала так демонстративно, что аж звенело. Серёжа сразу поставил на стол мясо, картошку, чай, хлеб, масло и даже две банки горошка сверху.
— Всё взяли, — сказал Николай.
— Завтра я вас к Зине отвезу, к Валькиной подруге. Там комнату нашли на пару дней.
Валя не выдержала:
— Ну конечно. Выставляешь родню.
Я посмотрела на неё и вдруг не почувствовала ни злости, ни жалости.
— Не выставляем. Останавливаем.
Она фыркнула, хотела ещё что-то добавить.
Наутро они и правда уехали. Не молча, конечно. Валя на площадке ещё соседке успела бросить, что у меня характер испортился.
Через неделю я открыла шкаф и смотрела крупы. Пачки стояли ровно, одна к одной. Чай лежал на месте. В холодильнике никто не трогал кастрюлю без спроса. Мой халат висел на моём крючке. И стул у окна был свободен.
Я села на него, налила себе крепкий чай и отломила корочку хлеба. Николай молча подвинул ко мне блюдце с конфетами. Купил по дороге.
Мелочь, а приятно.
Осенью я опять закрыла грибы. Двенадцать банок. На одну наклеила бумажку: «Не трогать». Николай увидел, усмехнулся.
Вот так и живём. Без громких речей. Зато теперь у нас в доме, если чайник свистит, никто не кричит из комнаты про гуляш. Каждый знает, где кухня, где магазин и где чужие деньги.
Иногда пустая тарелка говорит о любви к себе больше, чем полный стол для тех, кто этого не ценит. Да вы и сами знаете, как это бывает.
А вы бы выставили счёт за еду родственникам, которые «просто зашли пожить»?
Тут каждый день разговоры, после которых уже не хочется делать вид, будто всё нормально. И мне важно, что вы об этом скажете. Подписывайтесь.