Юлия открыла видеосвязь. Муж улыбался с экрана — загорелый, в новой рубашке, какой у него никогда не было.
— Юль, как ты? Артём как?
И тут на заднем плане — детский голос. Не Артёма. Девочки.
— Папа, а можно сок?
Андрей отвернулся куда-то вбок:
— Подожди, сынок. Папа разговаривает.
Юлия посмотрела на экран. На календарь рядом — пустые клеточки, кроме первых сорока.
«Сынок», — сказал он. Девочке. Чужой. Так привык называть, что не споткнулся.
— Юль, ты тут? Связь плохая.
Юлия опустила трубку на стол. И не подняла.
– Юль, ну год пролетит, и не заметишь.
Андрей застёгивал куртку с меховым воротником, не глядя на меня. На кухне пахло его кофе и моим страхом. Семь лет вместе, и впервые он уезжал так надолго – на Север, в командировку, до следующей зимы.
– Я звонить буду каждый день, – он наконец повернулся. – Слышишь? Каждый.
Артём сидел на полу, возил машинку. Ему было три года, и он ведь не понимал, что такое год. Я понимала. И не понимала одновременно.
– Папа, – сын поднял голову. – Папа поехал?
– Поехал, сынок, – Андрей присел, обнял его быстро, как-то поверх волос. – Я тебе подарок оттуда привезу. Большой.
Я кивнула. Не плакала. У нас в семье плакать было не принято – мама учила: реви потом, когда никто не видит.
Дверь закрылась. Я постояла в прихожей минуту, две. Потом пошла на кухню и повесила на холодильник календарь – обычный, бумажный, из канцелярского отдела. Триста шестьдесят пять клеточек. Я взяла красный маркер и зачеркнула первый день.
Он позвонил вечером. Голос был усталый, но живой.
– Долетел. Холодно тут, Юль. Минус двадцать восемь.
– Береги себя.
– Ты тоже. Артёма поцелуй.
На второй день – звонил. На третий – тоже. На четвёртый я ждала у телефона, и он позвонил поздно, в одиннадцать.
– Замотался, прости.
– Ничего.
А на пятый день не позвонил вообще. Я не стала набирать сама. Утром написал: «Был на объекте, связь плохая, целую». Я ответила: «Целую тоже».
Я зачёркивала клеточки каждый вечер. Красный маркер подсыхал, я поменяла его на синий, а синий – на чёрный. К концу первого месяца получилась пёстрая мозаика.
– Мам, а папа когда?
– Скоро, Тёмочка. Когда снежинки упадут много-много раз.
Артём кивал серьёзно. Он начал рисовать папу – красный человечек с большими руками. И прилеплял рисунки на холодильник, рядом с календарём.
В конце второго месяца Андрей позвонил и сказал, что зарплату задерживают.
– Юль, ты пока сама. Тут всё сложно.
– Сама так сама.
У меня была своя – бухгалтер в детском саду, копейки, но я ведь семь лет в этом саду, меня там все знали. Я сократила всё, что можно. Молочное – дешёвое, мясо – по выходным, свои походы к парикмахеру отменила. Артём ничего не заметил. Он же ребёнок.
А Андрей звонил всё реже. Я не считала специально, но в марте у меня было восемь его звонков. Восемь – за тридцать один день. Я смотрела на список и думала: в феврале было пятнадцать.
И впервые я не зачеркнула день. Просто забыла. Вспомнила утром – и не стала. Подумала: какая разница.
Назавтра тоже не зачеркнула. И послезавтра.
Сорок клеточек я зачёркивала сорок дней. Потом календарь висел просто так – с пустыми днями, как с белыми зубами.
Артём подходил к холодильнику, тыкал пальцем в красного папу.
– Мам, а папа звонил?
– Сегодня нет, котик. Завтра обязательно.
А назавтра я говорила то же. И научилась говорить это спокойно, без фальши – голос как голос, мама как мама.
Однажды вечером я открыла кран, чтобы помыть посуду, а вода полилась прямо из-под раковины – на пол, на тапочки, на пакет с картошкой. Я попыталась подкрутить – стало хуже. Артём заорал, потому что вода полилась на его машинку. Я стояла босыми ногами в луже и не знала, что делать.
В дверь постучали. Сосед сверху – Сергей Николаевич, я его почти не знала. Знала только, что у него года четыре назад умерла жена, что живёт один, и что во дворе говорят, будто он золотые руки.
– Я снизу слышу – льётся. У вас потоп?
– Потоп, – сказала я. – Кран.
Он зашёл. Молча перекрыл воду на стояке. Молча залез под раковину. Минут через двадцать всё было сухо и работало.
– Прокладка истёрлась, – сказал он. – Я вам новую поставил. Хорошую.
– Спасибо. Сколько я должна?
Он посмотрел на меня. У него были тихие серые глаза, и в висках – седина.
– Ничего не должны. Соседи же.
И он ушёл. Я подумала – вот и всё знакомство. Больше не подумала ничего.
***
Лето. Третий месяц без звонков каждый день. Андрей стал звонить раз в неделю, по воскресеньям, минут на десять. Спрашивал про сына, про квартиру, про работу. Я отвечала коротко.
– Юль, ты какая-то холодная стала.
– Я нормальная.
– Ну я же стараюсь.
– Я тоже стараюсь, Андрей.
Он не понимал, что я слышу. А я слышала всё: его паузы, его «угу», его дыхание. И слышала, что на том конце – чужая жизнь. Не моя. Совсем не моя.
В мае он прислал тридцать тысяч. Один раз. За весь год. На сына, на квартиру, на меня. Я положила деньги в шкатулку и не тронула. Они так и пролежали до самого его возвращения – нетронутые, как улика.
Артёму нужны были новые ботинки. Я купила – на свои. Артёму нужен был садик – я платила сама. Артём захотел самокат – я купила, маленький, синий, с дребезжащим колесом, и он визжал от радости два дня.
А я сидела вечером на кухне и смотрела на календарь. На пустые клеточки. На красного папу с большими руками.
В июне Андрей не позвонил вообще. Ни разу за месяц. И я не звонила тоже – решила, что больше не буду. Если он мужчина – пусть сам.
В июле он позвонил один раз. Пьяный.
– Юль, ты прости меня. Я тут, я сам не понимаю.
– Что не понимаешь?
– Ничего. Спи.
И повесил трубку.
Я долго сидела на кухне. Артём давно спал. Я смотрела на холодильник, и красный папа казался мне дурацким, нелепым, чужим. Я аккуратно сняла рисунок и положила в ящик стола – чтобы сын не увидел, как его выкинули.
Календарь оставила. Пусть висит. Это ведь больше не его, а мой.
В августе я снова встретила Сергея во дворе. Он нёс из машины какие-то доски.
– Стол собираю, – сказал он. – Себе. Старый рассыпался.
– Сами?
– А кто за меня? – он улыбнулся. – Жена бы посмеялась. Она у меня всегда говорила: руки золотые, голова как у барана.
Он сказал это просто, без надрыва. Я поняла – он давно научился говорить про неё ровно. И мне почему-то стало легче.
– Если что надо – стучите, – сказал он. – Я дома обычно.
В сентябре сорвался смеситель в ванной. Я постучала. Он пришёл с чемоданчиком, починил, отказался от денег, выпил чашку чая на кухне. Артём смотрел на него во все глаза – он, наверное, забыл даже, как пахнет мужчина в доме. Не одеколоном, а просто – по-мужски.
– У вас сын хороший, – сказал Сергей, уходя. – Тихий.
– Он папу ждёт.
Сергей посмотрел на меня. Не сказал ничего. Только кивнул.
А я в ту ночь подумала: почему я сказала «папу ждёт»? Это же неправда. Артём не ждёт давно. Он перестал спрашивать про папу в июле. Просто я по привычке – «папу ждёт». Будто оправдываюсь.
В октябре Андрей позвонил по видеосвязи. Первый раз за полгода. Я взяла трубку – он улыбался, был красивый, загорелый, в новой рубашке.
– Юль, как ты? Артём как?
И тут – на заднем плане – детский голос.
– Папа, а можно сок?
Не Артёма голос. Чужой. Девочки, лет четырёх.
И Андрей, не глядя в камеру, отвернулся куда-то вбок:
– Подожди, сынок. Папа разговаривает.
Сынок. Он сказал – сынок. Чужому ребёнку. Девочке. У меня всё внутри стало ровным и пустым, как после наркоза. Я не закричала. Не заплакала. Просто посмотрела на экран и положила трубку.
Он перезвонил через две минуты. Я не взяла. Он написал: «Связь сорвалась». Я не ответила.
Декабрь подходил. До его возвращения оставалось меньше двух месяцев.
И я сидела на кухне, и руки у меня были тёплые. Как у мамы, когда хоронили отца.
Я не позвоню ему, подумала я. Не напишу. Не спрошу. Пусть он приедет сам. Пусть посмотрит мне в глаза. И скажет всё в лицо – как мужчина. Если он всё-таки мужчина.
А если нет – мне это тоже нужно увидеть. Один раз. Чтобы потом никогда не сомневаться.
***
Он приехал в феврале. Год прошёл день в день.
Я открыла дверь – и не узнала его сразу. Он стоял на пороге с двумя сумками, в новой куртке, и лицо у него было другое. Жёстче. Чужее. Будто его на Севере перешили, и швы ещё не разошлись.
– Привет.
– Привет.
Артём вышел из комнаты, посмотрел на отца молча. Год для трёхлетнего ребёнка – огромный срок. Он вспомнил его не сразу, секунды через три.
– Папа?
– Папа, сынок. Папа приехал.
Он обнял Артёма – неловко, как чужого. Артём обнял в ответ – вежливо. И отошёл.
Я молча отнесла его сумки в комнату. Поставила чайник. Покормила. Сделала всё, что положено – как робот, как автомат. Андрей ел и говорил, говорил – про мороз, про объекты, про вахтовиков. Я слушала. Не перебивала. Кивала.
Он не заговорил о главном ни в первый день, ни во второй, ни в третий. Спал на нашей кровати, как чужой. Не прикасался. Я тоже не прикасалась.
А на четвёртый день он сказал:
– Юль, нам надо поговорить.
– Я знаю, – сказала я.
Он посмотрел удивлённо.
– Что знаешь?
– Всё, Андрей. Говори.
Он сел напротив. У него тряслись пальцы – чуть-чуть, на самых кончиках.
– Я там остаюсь, – сказал он. – Я нашёл другую жизнь. Понимаешь? С тобой было привычно. А там – интересно. Не виноват же я, что так получилось.
Я смотрела на него. Я ждала, что во мне что-то проснётся – боль, обида, ярость. Но во мне было пусто, как в комнате после переезда. Чисто и пусто.
– У неё ребёнок? – спросила я.
Он вздрогнул.
– Откуда ты знаешь?
– Услышала. Когда ты в октябре звонил. Девочка. Ты её сынком назвал.
Он молчал.
– Я хочу, – он откашлялся, – по-хорошему. Без скандала. Я тебе квартиру оставлю. Алименты буду платить. Только давай по-человечески.
По-человечески. Он сказал – по-человечески. Я повторила это слово про себя и ничего не почувствовала.
И встала, подошла к холодильнику. Сорвала календарь. Триста шестьдесят пять пустых клеточек, кроме первых сорока. Скомкала и бросила в ведро.
– Я подпишу, – сказала я. – Сегодня.
– Что?
– Развод. Я подпишу сегодня. Бумаги привёз?
Он растерялся. Готовился, кажется, к слезам, к крикам, к «дай ещё один шанс». А я просто стояла у холодильника, и руки у меня не дрожали.
– Юль, послушай.
– Андрей. Слушай меня внимательно. Артём – мой. Если ещё хоть раз назовёшь её ребёнка сыном – я подам в суд об ограничении прав. Ты понял? Деньги, которые ты прислал, – тридцать тысяч за год – забери. Они в шкатулке. Я их не тронула.
– Ты что, серьёзно?
– И ещё, – я посмотрела ему в глаза. – Через час тебя в этой квартире не будет. Завтра меняю замки. Ключи оставь на тумбочке.
Он смотрел на меня. Будто видел впервые. Может, и видел впервые.
– Юль, ну зачем ты так жёстко.
– А ты как? Ты весь год – как? Восемь звонков в марте. Тридцать тысяч. Сорок дней на календаре. Это – «как»? Это – по-человечески?
Он молчал. Я открыла дверь, вышла в прихожую, достала из шкафа его сумки – обе, аккуратно. Поставила у порога.
– Час, – сказала я. – Не больше.
И он ушёл через сорок минут. Тихо. Без хлопанья дверью. Может, понял, что хлопать – уже не перед кем.
Артём вышел из комнаты, посмотрел на пустую прихожую.
– Папа уехал?
– Уехал, сынок.
– Опять надолго?
Я наклонилась к нему. У него были мои светлые волосы и его серые глаза, и я подумала – ничего, серые глаза тоже бывают тёплыми. Зависит от того, кто смотрит.
– Навсегда, котик. Папа теперь живёт в другом доме.
Он подумал. И сказал:
– Хорошо.
Просто – хорошо. Будто всё это время сам понял, и ждал, чтобы кто-то наконец это произнёс.
В тот вечер я заказала пиццу. Мы с Артёмом ели её на полу, прямо у телевизора. Я смеялась чему-то в мультике, и он смеялся тоже. Свекровь не звонила. Андрей – тоже. Завтра будет завтра. А сегодня – мы вдвоём, и пицца, и мультик, и тишина в коридоре, где раньше стояли его ботинки.
И я подумала: я даже не плакала. И, наверное, уже не буду.
А утром позвонила в управляющую и вызвала мастера – менять замок.
***
Прошло три года.
Артёму шесть. Он ходит в первый класс. Высокий, серьёзный, рисует роботов вместо красных пап.
Я работаю там же, в детсаду. Получила прибавку – двенадцать тысяч сверху. Мы с Артёмом съездили в августе на море, первый раз в его жизни. Он визжал в воде, как чайка.
Сергей живёт всё там же – сверху. Только теперь он часто заходит. Чинит, что сломалось, пьёт чай, помогает Артёму с уроками – терпеливо, без раздражения. Артём зовёт его – Серёжей. Не папой. Просто Серёжей. Так и хорошо.
Он не торопит. Я тоже не тороплюсь. Мы оба – из тех, кто один раз обжёгся и теперь дует на воду. Но между нами что-то ведь есть. Что-то ровное, тёплое, как чай в его руках.
А потом, в феврале, в дверь позвонили.
Я открыла. На пороге стоял Андрей.
Он постарел. Куртка та же – меховой воротник, только мех вытерся. В руке – пакет. В пакете, видно, что-то для Артёма.
– Юля, – сказал он. – Можно войти?
За моей спиной, в комнате, Артём смеялся. Сергей рассказывал ему что-то про шурупы – серьёзно, как взрослому.
– Нельзя, – сказала я. – Говори здесь.
Он посмотрел на меня. Потом – мимо меня, в комнату, на голос Сергея.
– У тебя кто-то есть.
– Это не твоё дело.
– Юль, – он опустил пакет на пол. – Я ошибся. Я понимаю. Та женщина бросила меня. Полгода назад. Сошлась с другим. Я остался один.
Я молчала.
– Я думал, – он сглотнул, – может, мы попробуем. Заново. Артёму ведь нужен отец.
– Артёму нужен отец, – повторила я. – Артёму уже шесть лет, Андрей. Где ты был эти три года? Где ты был, когда у него был грипп, и температура сорок? Где ты был, когда он пошёл в первый класс? Где ты был, когда он спрашивал, какой у меня первый муж, а я отвечала – никакого, родной, не было?
Он молчал.
– А помнишь, – сказала я, – ты мне говорил – «с тобой привычно, а там интересно». Помнишь?
Он кивнул. Опустил голову.
– Так вот, – я смотрела ему в глаза. – Мне теперь хорошо. Без тебя – хорошо. Иди.
– Юль, дай мне шанс.
– Шанс был. Целый год командировки. Каждый из тех сорока зачёркнутых дней. Тридцать тысяч за всё про всё. И девочка, которую ты сыном назвал. Шанс ты сам потратил, Андрей. Не у меня просить.
В комнате что-то весело закричал Артём. Сергей рассмеялся – тихо, как умеет только он.
– Иди, – сказала я. – И больше не приходи.
Он стоял ещё секунду. Потом наклонился, поднял пакет.
– Я оставлю Артёму подарок.
– Не надо. У него всё есть.
И он повернулся и пошёл по лестнице вниз. Я закрыла дверь. Не хлопнула. Закрыла.
В коридоре пахло чаем и стружкой – Сергей принёс какие-то деревяшки для Артёма. Я постояла у двери минуту, две. Потом пошла на кухню.
Холодильник был чистый. Никаких рисунков, никаких календарей. Только магнитик с моря – ракушка, которую Артём прилепил летом.
Я налила себе чаю. Руки не дрожали.
Из комнаты выглянул Сергей.
– Кто приходил?
– Никто, – сказала я. – Уже никто.
Он посмотрел на меня внимательно. Не стал расспрашивать. Просто кивнул.
А я подумала: в этом, наверное, и есть разница. Один обещает звонить каждый день и не звонит. Другой не обещает ничего – и просто чинит кран, заваривает чай и сидит рядом, когда тебе нужно сесть рядом.
Я подняла чашку. Чай был горячий. За окном падал снег – такой же, как тогда, когда Андрей уезжал. Только теперь я смотрела на него без календаря на холодильнике. Без красного папы. Без сорока зачёркнутых клеточек.
Артём из комнаты крикнул:
– Мам, а Серёжа сказал, мы ёжика выпилим из дерева!
– Хорошо, котик.
А вы – пустили бы обратно того, кто однажды ушёл? Или закрыли бы дверь, как Юля?