Моя сестра Настя жила волейболом. Каждая подача, каждый прыжок были для неё не просто спортом, а актом веры. Но за этим атлетическим азартом скрывалась тёмная сторона: Настя была патологически суеверна. Она верила в приметы так истово, будто от цвета шнурков зависело вращение Земли. Именно поэтому на матчи она не пускала никого из близких — боялась, что «чужой» взгляд разрушит хрупкий купол её сосредоточенности.
Для меня она сделала исключение. Если бы я только знал, какую цену придётся заплатить за этот билет в первый ряд.
Накануне игры я купил через интернет старый клубный шарф. Продавец — измождённый мужчина с лицом цвета сырого теста — назначил встречу в заброшенном сквере. Он отдал вещь за бесценок, почти швырнул её мне в руки.
— Забирай, — прохрипел он, и я заметил, что его пальцы мелко дрожат. — Я перестал ходить на трибуны. Команда... они начали гаснуть. Один за другим. Мне больше не нужен этот груз. Я хочу просто выспаться в тишине.
Шарф был странным. Тяжёлый, из плотной, грубой шерсти, он казался неестественно холодным даже на июльском припеке. Его багровые полосы в сумерках выглядели не как краска, а как глубокие, запекшиеся порезы на ткани. Когда я накинул его на шею, кожу мгновенно стянуло ледяным кольцом, а в ушах возник низкий гул, похожий на отдалённый ропот толпы на пустом стадионе.
На матче я занял место у самой скамейки запасных. Настя вышла на площадку, но стоило ей бросить взгляд в мою сторону, как она споткнулась на ровном месте. Её лицо, обычно румяное от разминки, стало землисто-серым.
Игра превратилась в пытку. Настя совершала ошибки, которые были невозможны для профессионала: она замирала перед мячом, словно видела не кожаный снаряд, а нечто летящее из самой бездны. В середине первого сета, после очередного падения, тренер с остервенением усадил её на скамью.
Я чувствовал, как шарф на моей шее постепенно тяжелеет. Он словно наливался свинцом, сдавливая горло. Дома Настя не плакала. Она просто сидела в темноте и смотрела в стену.
— Когда ты был там... — прошептала она, не оборачиваясь. — Мне казалось, что за твоей спиной стоит кто-то огромный. И этот кто-то считал каждый мой вдох, сбивая ритм сердца. Больше не приходи. Никогда.
Спортивный азарт оказался сильнее здравого смысла. На следующий матч я пришёл тайно. Натянул глубокую кепку, медицинскую маску, а шарф плотно обмотал вокруг шеи, спрятав концы под куртку. Сел в самый дальний, тёмный сектор.
Но проклятая вещь знала, что она здесь. Как только начался второй сет, в зале стало ощутимо холоднее. Зрители начали кутаться в одежду, хотя кондиционеры работали на обогрев. Настя играла великолепно, но вокруг неё сгущалась липкая аура неудачи.
В решающий момент капитан команды, прыгнув за мячом, вдруг замер в воздухе, словно натолкнулась на невидимую преграду. Она рухнула на паркет с сухим, отчетливым треском, который эхом разнёсся по затихшему залу. Открытый перелом. Девушка даже не закричала — она просто смотрела в потолок остекленевшими глазами.
В этот момент я почувствовал, как шарф на моей шее стал... горячим. Он пульсировал в такт моему участившемуся пульсу, жадно впитывая атмосферу ужаса и боли, разлившуюся по стадиону. Я сорвал его с шеи и выбежал из зала, преследуемый ощущением, что по моей спине скребутся невидимые когти.
Мне нужна была проверка. Я посетил ещё две игры, превратившись в исследователя собственного безумия.
Я просто положил шарф в рюкзак. Матч прервался через десять минут. В щитовой произошёл хлопок, и запах горелой изоляции мгновенно смешался с приторным, сладковатым ароматом тлена. Свет погас. В кромешной тьме мне показалось, что из моего рюкзака доносится едва слышное, довольное хихиканье. Игру отменили из-за угрозы пожара.
Потом я оставил шарф в старом сундуке, придавив крышку гантелями. Настя и её команда в тот вечер были непобедимы. Разгромный счёт, идеальная техника, ни одной царапины. Воздух в зале был чистым и звонким.
В тот вечер я окончательно понял: эта шерстяная удавка — паразит. Она не просто приносит неудачу, она питается энергией триумфа, пережёвывая её в катастрофы. Это вещь, которая «болеет» против самой жизни.
Я пытался сжечь его в камине на даче. Но стоило мне поднести зажигалку к багровой полосе, как пламя из ярко-оранжевого стало мертвенно-зелёным и тут же погасло. Комнату наполнил такой холод, что иней выступил на оконных стеклах изнутри. Шарф даже не обуглился. Он просто лежал в золе, выглядя ещё более новым и ярким, чем прежде.
Теперь он покоится на самой верхней полке моего шкафа, в коробке, обмотанной скотчем. Я не могу его выбросить — боюсь, что его найдёт кто-то другой, и цепочка смертей на стадионах продолжится.
В квартире тихо. Но иногда по ночам, когда в доме воцаряется абсолютная тишина, я слышу со стороны шкафа странный звук. Шорох трения шерсти о дерево. Словно шарф медленно, сантиметр за сантиметром, переползает к краю полки, пытаясь выбраться наружу.
А вчера, вернувшись с работы, я обнаружил, что дверца шкафа приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы узкая багровая полоска могла выглядывать в щель, наблюдая за тем, как Настя в соседней комнате собирает сумку на очередную важную игру.