В конце третьего курса я познакомился с Катей. Она была из тех девушек, чей взгляд всегда кажется немного рассеянным, будто она видит что-то за твоей спиной.
— Ты веришь в наследственность? — спросила она однажды, когда мы сидели в парке.
— Ты про медицину? — улыбнулся я. — Ну, архитектура в моей семье точно не передается.
— Я про другое, — она серьезно посмотрела на меня. — Про то, что тени родителей всегда ложатся на детей. Мой отец ушел, потому что не выдержал тяжести этой тени.
Спустя две недели мы поехали на дачу к её матери. Поселок встретил нас мертвой тишиной. Дом стоял на самом краю, окруженный густыми зарослями ивняка. Между ним и ближайшей жилой дачей зиял пустырь, поросший странной, седой травой.
— Почему здесь никто не строится? — спросил я, выгружая сумки.
— Земля здесь... капризная, — коротко ответила Катя.
Мать, Елена Николаевна, встретила нас на крыльце. Она была неестественно бледной, а её белое платье казалось саваном.
— Проходи, избранник, — произнесла она вместо приветствия. Её голос скрипнул, как несмазанная петля.
За обедом она почти не ела. Лишь медленно размешивала чай, глядя в одну точку.
— Катя говорит, вы будете архитектором? — спросила она, не поднимая глаз. — Проектируете дома для живых? Это самоуверенно. Каждому дому нужен хозяин, но не каждый хозяин — человек.
— Мама, не начинай, — тихо прервала её Катя. Под столом она крепко сжала мою ладонь. Её пальцы были ледяными.
Вечером меня устроили в комнату на первом этаже.
— Спи крепко, — прошептала Катя у двери. — И что бы ты ни услышал ночью... это просто старый дом. Он привыкает к чужакам.
Я долго лежал, глядя в потолок. В доме было слишком тихо. Ни стрекота цикад за окном, ни шума ветра. Абсолютный вакуум.
Под утро я встал, чтобы умыться. Вернувшись, я по привычке глянул в окно и замер. В предрассветном тумане по саду двигалась белая фигура. Елена Николаевна.
Она шла босиком по острой щебенке, но не морщилась. Её глаза были зажмурены так сильно, что кожа вокруг них собралась в глубокие морщины.
Вдруг она остановилась прямо под моим окном. Её голова медленно, с влажным хрустом, дернулась вверх.
— Он здесь... — прохрипела она, не открывая глаз.
И тут же она запрокинула голову и зашлась в беззвучном, конвульсивном смехе. Её рот растянулся неестественно широко, обнажая темные десны.
Сверху, из комнаты Кати, раздался ответный звук. Это был не испуганный вскрик, а точно такой же сухой, торжествующий клекот.
— Нашла... — донесся сверху голос Кати, но в нем не было ничего человеческого.
Я услышал, как входная дверь внизу открылась. Тяжелые, шлепающие шаги босых ног вошли в дом. Они не торопились. Они знали, что я заперт в четырех стенах.
— Мама, он не спит, — раздался шепот Кати прямо за моей дверью. — Он смотрит.
— Пусть смотрит, — отозвался голос матери из коридора. — Свидетель тоже нужен.
Я не стал дожидаться, когда ручка двери повернется. Сбросив засов на окне, я вывалился в колючие кусты и бросился к лесу. За спиной я услышал, как в моей комнате с грохотом распахнулась дверь, и два голоса — старый и молодой — одновременно взвыли в унисон, переходя на ультразвук.
Больше я Катю не видел. Я переехал, сменил все контакты, но до сих пор, засыпая в новой квартире, я проверяю, плотно ли закрыты окна. Потому что иногда в тишине мне кажется, что кто-то на другом конце города зажмуривает глаза и начинает медленно идти в мою сторону.