- Ох, не к добру она так воет. Ох, не к добру, - причитала дородная пожилая женщина на автобусной остановке в ожидании первого рейса на город.
- Да уж, - поддержала разговор старушка с корзиной в руке. - Однажды собака так выла, когда на улице пожар случился. Дом сгорел, спасти ничего не успели. Поздно заметили, а она, видимо, чуяла.
- Перед войной собаки так выли, - вступил в беседу сухой высокий старик в очках.
Стояло раннее прохладное утро позднего лета. С высоких тополей изредка слетали грачи. На крыше сельской столовой, каркнув и замолкнув, одиноко сидела ворона. Стайка воробьёв тихо чирикала возле мусорной урны. В целом же село ещё спало. Даже на тёплой стоянке в выходной день была тишина. И сквозь эту тишину прорывался протяжный, тоскливый, душераздирающий вой: «Уууууу-ууууу…», нарушая идиллическое спокойствие утра. Я прислушивался к разговору на остановке, но знал, что воет это мой пёс по кличке Рекс, потому что вчера я его посадил на цепь, а он терпеть не мог сидеть на цепи.
Долгое время общей собакой нашего двухэтажного многоквартирного дома-общежития, в котором размещались 11 малюсеньких квартир, отгороженных друг от друга дощатыми стенами, была Жучка. Чёрная низкорослая старая собачка сопровождала ребят всюду, куда они шли и бежали. Дети с ней делились едой, самой частой из которой была горбушка хлеба с солью. Лаять Жучка, наверное, умела, но никогда ни на кого не лаяла. Впрочем, и остальные собаки, заглядывавшие во двор, где одна из тропинок вела между кладовками на помойку, никакой опасности, по нашему мнению, не представляли. За компанию с бродячими собратьями Жучку застрелили люди, занимавшиеся отловом собак. Ребятня с горечью переживала утрату, некоторые девочки плакали, а я сдерживал слёзы и вертел в руках игрушечный пистолет, мечтая пристрелить убийц Жучки, когда вырасту.
Мы учились с Сашкой в третьем классе, когда он подарил мне щенка. «Полуовчарка, имя Рекс», - охарактеризовал он его. Мне было всё равно, что за порода, ведь щенок был таким милым и славным увальнем с коричневой шерстью, что лучше быть никого не могло. Я с удовольствием его кормил, поил молоком. Мальчишки заглядывали потискать его, завидовали. Саша учил меня дрессировать собаку, чтобы она подавала лапу и ложилась по команде (пройдёт немало лет, Саша воспитает отличных служебных собак, с одной из них будет служить на границе). Подавать лапу Рекс со временем стал, правда, с неохотой. Где-то через год-полтора мы с Сашкой и Толиком, тоже одноклассником, взяв Рекса, пошли кататься на деревянную горку. Пёс стал гоняться за нами, хватал зубами одежду и мешал движению санок. Уговорами успокоить я его не смог и стал колотить. Сашка констатировал, что дрессировщик из меня никудышный, ведь руками бить животное ни в коем случае нельзя.
Для житья Рексу отвели будку, сколоченную при входе в заброшенное деревянное здание в дальнем углу большого двора перед огородными участками, которое мои родители и часть соседей приспособили под свинарники и крольчатники. Забравшись по пожарной лестнице на чердак дома-общежития, можно было увидеть расположение примыкавших к нему построек с северной стороны. Когда-то все они служили под нужды училища механизаторов. Слева и справа располагались кладовки и дровяники, прыгать по крышам которых было одним из любимых развлечений местной детворы. СПТУ-34, переехавшее в новые корпуса на опушке бобинского соснового бора, продолжало использовать часть помещений под склады, на огромных дверях которых висели гигантские амбарные замки. Впрочем, между дверями и землей хватало пространства, чтобы малышня могла пролезть внутрь и посмотреть на хранившиеся предметы. В оставленном продолговатом одноэтажном здании сохранились учебные кабинеты с мебелью: меловые доски, ученические столы и стулья, пустые шкафы. В одном из кабинетов на столе преподавателя стояли гипсовые бюсты Ленина и Маркса. Мальчишки любили играть здесь в «войнушку» и прятки. От огородов двор отделяли две бани, одну из которых срубил мой отец с дядей Валерой Назаровым. Рядом с нашей баней пролегала тропа, по которой жители с окраин направлялись в центр — на почту или в магазины. По другую сторону тропки мы с отцом поставили будку для собаки.
Пока пёс был маленьким, его не привязывали, но когда подрос, а рос он быстро, и стал с гавканьем наскакивать на прохожих, то надели ошейник и купили верёвку. Любую верёвку Рекс спустя короткое время обрывал, и вскоре, заметив её в руках человека, перестал подходить, его требовалось ловить. Без привязи же идти в сопровождении Рекса становилось невыносимым. Даже в лесу он накидывался на прохожих, которые отчаянно ругались или хватались за палки. Не удивительно, собака быстро вымахала до внушительных размеров. Тогда мы с отцом приступили к решительным мерам. С фермы принесли запас цепей, на которых там держали коров и быков. На чёрных брёвнах свинарника-крольчатника я краской вывел «Осторожно, злая собака!». Отныне выгуливали Рекса только на цепи, но стоило её на секунду отпустить, как он мчался куда глаза глядят, не поймаешь. Мне было жалко его: я притащил в будку побольше соломы, старался почаще носить какие-нибудь вкусности, иногда лежал вместе с собакой на соломе — особенно уютно было в предгрозовое время и в дождь, мы находились под крышей и наблюдали через дверной проём за носимой ветром листвой, рождением луж и сиянием молний. С дворовыми друзьями иногда охотились за крысами, так как на котов надежды не было - самый главный здешний кот Васька, посаженный к кроликам на ночь, утром был обнаружен на балке под потолком, ошалевший от испуга. Однако наши луки и стрелы были слишком не совершенны, чтобы нанести крысам серьёзный урон. По ночам Рекс рвался и выл и однажды порвал мощную цепь. Хотя, возможно, не без помощи кого-то из соседей, измученных ночным шумом.
С той поры Рекс стал надолго пропадать. Его видели в разных концах села, но чаще всего в стороне фермы. Я иногда тоже встречал его. Завидев меня, он подбегал, радостно виляя хвостом, но за мной не шёл. Убегал, как правило, вместе с двумя псами, с которыми держался почти неразлучно. Отстрел бродячих собак специальной службой периодически продолжался, оба его товарища со временем погибли, но самому ему всякий раз удавалось спастись. Дома он появлялся внезапно, набегами, а вот обижать пешеходов не уставал. Жалобы сыпались со всех сторон. Доярки говорили маме, что бродячие псы им прохода не дают. Полушутя-полусерьёзно электрик Герман Михайлович, когда ему пришлось вместо работы по вызову отбиваться от собак батогом, предлагал мне запереть Рекса в кладовке и заморить голодом, а охотник Валерий Вацлавович — застрелить из ружья. С отцом мы строили планы накрыть собаку мешком или связать верёвкой, после чего принести на носилках к будке с цепью, но пёс удирал от нашего мешка.
Я много читал о собачьей верности и однажды решил привести Рекса домой во что бы то ни стало. Разыскал его на одной из дальних сельских улиц. Подошёл, потрепал за уши. Окружающие собаки с уважением поглядели на меня, среди них Рекс явно пользовался авторитетом. Взял за ошейник. Повёл. Метров через сто пёс стал так упираться, что было не сдвинуть. Я долго убеждал его, уговаривал. Потом посмотрел ему в глаза:
- Как же тебе не стыдно?! Совесть у тебя есть?
Махнул рукой и рассерженный направился по дороге один. Мне показалось, шёл я достаточно долго. В конце улицы перед перекрёстком я обернулся. Рекс стоял на том же месте, где я оставил его, и грустно смотрел мне вслед. Поймав мой взгляд, он опустил голову, постоял ещё несколько мгновений, словно раздумывая, и побрёл назад.
- Предатель, - со злостью вырвалось у меня.
Недели через две позвала мама: «Пойдём, сейчас сообщили, что нашего Рекса ранили, он встать не может».
- Я не пойду, - наотрез отказался я.
Мама одна отправилась на другой конец села. Позднее от неё я узнал, что пёс лежал на обочине недалеко от того самого места, где в последний раз мы расстались. Какой-то колхозник, взбешенный обстоятельством, что Рекс задушил курицу, проткнул его вилами. Окровавленная собака ещё смогла доползти до дороги, где силы окончательно оставили её. Рекс лежал возле высокого репейника, грязный, жалкий, со страшными ранами на животе. Глаза его были открыты и неподвижны. Пёс был мёртв.