Я сижу на шатком крыльце и смотрю, как над лесом догорает багровое солнце. Кусачий сентябрьский ветер гонит по огороду сухие листья лопуха, и мне кажется, что я слышу, как где-то далеко, за околицей, скрипит колодезный журавль. Раньше я бы сказала, что это уютная тишина. Сейчас она давит на уши, как подушка.
Мне шестьдесят три года. Шестьдесят три года, а я чувствую себя столетней старухой, которую живьем закопали в эту глушь.
Все началось с Сережи, с сына. Он всегда умел говорить красиво, складно, заглядывая в глаза. Как отец, царствие ему небесное. Сережа появился у меня на пороге два года назад, когда его жена Оксана начала кричать, что в их хрущевке "не продохнуть", что дети растут, а им даже угла своего нет. "Мама, — сказал он тогда, намазывая масло на хлеб, — и чего ты сидишь в этой трешке одна? Квартира большая, тебе одной тяжело убираться. Давай продадим, купим частный дом на всех. Деткам будет раздолье, тебе воздух свежий, а мы — рядом. Как в старину, большой семьей".
Я ведь знала, что он хитрый. Но он мой сын, моя кровиночка. И слова эти про "большую семью" — они прожгли меня насквозь. Думала, правда, неужели дожила. Буду внукам пирожки печь, в огороде возиться, а вечером чтобы все за одним столом. Мечта.
Квартиру мою, трехкомнатную в Саратове, в районе с хорошей транспортной развязкой, продали быстро. Это сейчас я понимаю, как поспешно мы все сделали. Сережа тогда весь извелся, торопил: "Мама, нашли вариант мечты, надо брать". Деньги — шесть миллионов семьсот тысяч — поступили на его карту. "Так удобнее, мама, ты же у нас не дружишь с онлайн-банками", — сказал он. Доверчивая дура, я даже расписки никакой не взяла. Сын все-таки.
Сто тысяч он отдал мне на карманные расходы, как он выразился: «На первое обзаведение, мамуль". Остальное — за дом.
Первый звоночек прозвенел, когда он привез меня смотреть "дом мечты". Мы ехали два часа от города по убитой трассе, потом свернули на проселок, где нас подбрасывало так, что у меня зубы стучали. Деревня называлась Васюково. Вывеска на въезде покосилась, почта закрыта, магазин, как потом мне объяснили, "по средам и субботам из автолавки".
Сам дом — деревянный. Внутри пахло сыростью и мышами. Три комнатки, но такие низкие, что мужчина росточком выше среднего головой люстру заденет, если б она там была. Вместо люстры — голый патрон с лампочкой.
— Мама, ты пойми, — Сережа тогда еще пытался играть роль заботливого сына, — на наши деньги в пригороде — только руины. А тут все есть: вода из колонки, участок ровный, туалет на улице — зато воздух!
Туалет на улице. В шестьдесят три года, с моим радикулитом, я должна бегать в будку с дыркой под дождем? Он не шутил.
Но я еще цеплялась за надежду. Я спросила: "А ваши комнаты где? Мы же договаривались: большой дом на всех, чтобы я внуков кормила, а они за мной присматривали в старости"?
Сережа отвел глаза: "Меньше чем через год свой дом отгрохаем на остатки от продажи твоей квартиры, только надо чуть-чуть поднажать, вложения перераспределить".
Я не поняла тогда, что значит "перераспределить".
Месяц мы там жили "вместе". То есть они с Оксаной и детьми заняли единственную более-менее сухую комнату, а меня засунули в проходную. Оксана готовила на плите, но меня не кормила. Дети орали с утра до ночи, а когда я попросила их потише, Сережа сказал: "Мама, надо быть терпимее, это же внуки".
А потом они исчезли.
Нет, не в прямом смысле. Они уехали в город за вещами и не вернулись. Через три дня я дозвонилась до него. Сережа взял трубку со второго раза и голосом, будто я его с уроками отрываю, сказал:
— Мам, слушай, так получилось. Мы тут с Оксаной решили, что на твои деньги купим квартиру поближе к центру. Ипотеку погасим. А тебе там хорошо будет. Тишина, природа. Ты же всегда хотела на земле, свой огород.
— Когда это я хотела? Я счетчик на кухне чинить боюсь, какой там огород!
— Мам, ну правда, ты не маленькая. Воду в колонке набрала, печку дровами закидала — и порядок. А если что — скорая приедет.
Помню, в этот момент у меня внутри что-то оборвалось. Не сердце, нет. Сама веревочка, за которую я держалась все эти годы. Я поняла, что меня просто сплавили. Как старого кота, которого увозят в лес, пока он спит в переноске. Деньги мои — шесть миллионов, оставшиеся после покупки этой халупы (потому что стоила она копейки), — пропали. Присвоил.
Потом, через сельсовет, я узнала, что дом этот куплен по дешевке у местного алкаша. В документах все чисто, но соседи говорят, что фундамент весной подмывает, а через год крышу перекрывать надо будет заново.
Первые две недели я плакала. Слезами изводилась так, что соленые дорожки щипали щеки. Я лежала на скрипучей кровати, укрывалась вонючим одеялом и смотрела в потолок, где трещина напоминала карту моей разбитой жизни. "Как жить теперь?" — шептала я в подушку.
А потом взяла себя в руки. Никто за мной сюда не приедет. Сын бросил, невестка рада, что избавилась от свекрови-обузы. Друзей в Саратове у меня почти не осталось — пока сына растила, пока работала, не до подружек было. А те, кто были, — они в своих хлопотах.
Я открыла старый шкаф, который хозяин оставил. Там была рваная телогрейка, валенки на два размера больше и ржавый топор.
Сейчас прошел месяц.
Я научилась растапливать этот ужасный кирпичный котел, который дымит, если ветер дует с севера. Я сходила в сельскую администрацию, где тетя Валя с добрыми, но усталыми глазами сказала: "Люб, держись. У нас тут таких дачников в вечной ссылки — очень много. Детей вырастили, а те их сюда. Ты пропишись, получи субсидию на дрова.
Значит, я не одна такая? Это меня добило больше всего. Оказывается, "сыновья любовь" — это такой национальный вид спорта: вывезти мать в глухомань и забыть.
Я перестала звонить Сереже. Он звонит сам раз в десять дней, говорит бодрым голосом, что "все налаживается", что он "скоро приедет, проведать". Не приедет. Я знаю. Я для него теперь — клеймо на совести, которое зудит.
Как жить? Не знаю. Но знаю, что не умру.
Мне холодно, мне страшно, мне обидно. По ночам я вздрагиваю от каждого скрипа половиц — кажется, что воры лезут. А утром я встаю, наливаю в таз ледяной воды из колонки, умываюсь и смотрю в кривое зеркало, которое висело еще при прошлом хозяине.
Я говорю себе: "Люба, ты его родила и так воспитала".
Пса бы завести, что ли. Пусть хоть кто-то в этом доме радуется, когда я прихожу с улицы.
А сыну… сыну я напишу письмо. Настоящее, бумажное. Я положу его в конверт и отправлю в тот город, где они теперь живут в квартире купленную на мои деньги. Я напишу просто: "Сережа, когда твои дети вырастут — не забудь показать им дорогу в мою деревню. Чтобы знали, где твоя старость будет ждать".
Может, когда-нибудь они прочтут. Может, никогда.
А я тут. В тишине. Смотрю на солнце, которое садится за лесом. И учусь жить заново. Не так, как хотела. А как вышло.
И знаете… Наверное, это самый честный урок. Никому не нужна старая мать с пустыми руками. Нужны только те, кто может дать. Как только давать перестаешь — ты уже балласт.
Но я еще поживу. Из принципа.