22 ноября 1909 г.
Два крупнейших поэта Серебряного века сошлись на Черной речке (там же, где и Пушкин) из-за вымышленной поэтессы Черубины де Габриак. Поэты пробирались к месту дуэли по колено в снегу. Автомобиль Волошина застрял, и он потерял калошу, из-за чего отказался стрелять, пока ее не найдут. Гумилев стоял на прицеле неподвижно, как статуя. Он промахнулся (или стрелял в воздух), у Волошина пистолет дал осечку дважды. Это был пик декадентского пафоса: смертельная опасность, смешанная с нелепостью, где поэты играли в «рыцарей» до самого конца.
Снег был не белым – он был цветом лежалой извести, перемешанной с лошадиным навозом и ледяной крупой. Петербург выдыхал сырой, чахоточный туман, который набивался в рот, как грязная вата.
Волошин, грузный, похожий на промокшего в бочке медведя, вяз в сугробах. Он сопел. Звук его дыхания – свистящий, с хрипотцой – перекрывал карканье ворон, круживших над Черной речкой. Рядом хлюпало. Это была пустота. Максимилиан остановился, задрав одну ногу, как подстреленная цапля.
– Калоша... – просипел он в пространство, заросшее серым кустарником. – Всосало.
Автомобиль, этот нелепый железный клоп, застрял где-то позади, выплевывая в низкое небо сизый, вонючий дым. Секунданты, похожие на тени в поношенных сюртуках, суетились, тыча палками в жижу под снегом. Звякал металл о лед. Волошин стоял неподвижно, его борода обледенела, превратившись в грязный сталактит. Он не мог стреляться босым на одну ногу – это нарушало симметрию абсурда.
Гумилев ждал.
Он застыл саженях в двадцати, прямой и тонкий, словно в него вбили железный лом. Шинель висела на нем жестким колоколом. Лицо Николая – бледное, вытянутое, с глазами, смотрящими куда-то сквозь туман, в сторону воображаемой Абиссинии – казалось гипсовой маской, забытой на морозе. Он не шевелился. Даже когда по его щеке поползла муха, неведомо как выжившая в этом ноябрьском аду, он не моргнул.
– Нашли! – взвизгнул кто-то.
Из грязи извлекли черный резиновый нарост. Волошин брезгливо натянул калошу. Теперь все было готово для финала этой затянувшейся комедии о Черубине, которой никогда не существовало – лишь запах духов, засушенные цветы и злая воля двух мужчин, решивших сыграть в смерть.
Секундант взмахнул платком. Тряпка была несвежей.
Гумилев вскинул руку. Выстрел разорвал вязкий воздух, звук был коротким и сухим, как треск ломающейся кости. Пуля ушла в серое ничто, срезав ветку ольхи. Николай остался стоять, выпятив грудь, ожидая ответного свинца с той же надменной скукой, с какой принимают плохие стихи.
Волошин нажал на спусковой крючок. Тишина. Лишь щелчок бойка – ничтожный, куцый звук. Осечка.
Максимилиан взвел курок снова, его пальцы в перчатках дрожали, лицо покраснело, став цвета сырой говядины. Снова щелчок. Пистолет, старый и капризный, выплюнул лишь тишину.
– Все, – выдохнул кто-то из секундантов, и этот вздох потонул в кашле.
Поэты стояли друг против друга по колено в гнилом снегу. Смерть прошла мимо, побрезговав прикоснуться к этой декорации. Гумилев все так же неподвижно смотрел в туман, а Волошин медленно вытирал платком пот, смешанный с талым снегом. Под ногами хлюпало. В воздухе пахло гарью, дешевым табаком и бессмертием, которое на вкус оказалось как холодная овсянка.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!