Часы лежали на полу в коридоре, потому что Аня уронила их, когда читала. Подняла, прочла ещё раз. «Малыш, я приеду к девяти, только Лену уложу».
У них с Сергеем сын. Мишка. Никакой Лены нет.
— Сергей, иди сюда.
Он вышел из ванной с зубной щёткой во рту, увидел часы и встал как вкопанный. Пена потекла по подбородку.
— Это не то, что ты думаешь.
— Сядь. Скажи правду. Про неё и про деньги.
Он сел на пуфик. Долго молчал, выплюнул пену в раковину, вытер рот рукавом халата. Аня смотрела на этот рукав и думала, что халат подарила ему сама два года назад, на сорокалетие. Тёмно-синий, с вензелем S на кармане.
— Её зовут Карина. Из автосалона. Где я машину смотрел.
— Какую машину?
— Я хотел сюрприз. Семейный кроссовер, белый, с подогревом всех сидений. Ты говорила, что в Логан сзади сажать тесно.
— На какие деньги, Серёжа?
Он молчал.
— На какие деньги.
— Ну на эти. От бабушкиной дачи. Я думал, мы потом обсудим, я бы тебе всё...
— Сколько ты собирался у меня взять?
— Машина миллион восемьсот.
Аня тихо засмеялась. Не зло — она просто не могла понять, как это всё помещается в одного человека. Бабушкина дача в Сысерти, которую она продала прошлой осенью. Бабушка, которая её растила, пока мать моталась по своим мужикам. Сруб, где Аня в детстве обдирала колени. Один миллион восемьсот тысяч на сберегательном счёте, на который она не смотрела, потому что не хотела решать.
И вот теперь, оказывается, муж за неё уже всё решил.
— А Лена — это кто?
Сергей опустил голову.
— Её дочь. Карины. Четыре года.
— А про развод ты ей когда сказал?
Он опять замолчал.
— Серёжа. Когда сказал.
— В январе.
Спать она легла в детской, рядом с Мишкой. Сын уже сопел, обняв своего лиса — он его ещё в три года назвал Лисом Лисычем, и так оно и осталось. Аня лежала и думала, что вот сейчас бы заплакать, по-человечески, в подушку. Но слёз не было. Была странная ясность, как будто кто-то протёр стекло, через которое она последние одиннадцать лет смотрела на свою жизнь.
В половине второго зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Аня? Это Карина. Из «Альта-Авто».
Она села на кровати. Мишка завозился, она вышла на кухню.
— Слушаю.
— Я понимаю, как это звучит. Я не выяснять. Я звоню, чтобы вы знали. Машину Сергей оформил на меня. На моё имя. Сказал, так удобнее по налогам, потом переоформит. Своих у него было тысяч триста первоначальный, остальное в кредит на меня.
Аня молча слушала.
— Он у меня жил с конца января по конец февраля. Сказал вам, что в командировке в Челябинске. Обещал, что подаст на развод после Восьмого марта. Я узнала от его одноклассника, что вы вообще ничего не знаете и что у вас сын. Я ему сказала, чтобы катился. Машину завтра выставляю на продажу, разницу по кредиту буду гасить я.
— Зачем вы мне звоните?
— Чтобы вы не думали, что я знала. И ещё... — Карина помолчала. — Он мне один раз сказал, что у вас «лежит почти два миллиона мёртвым грузом» и что вы «ничего не понимаете в деньгах». Я тогда пропустила мимо ушей. Сейчас поняла. Простите.
Аня положила трубку и поставила чайник. Не для того, чтобы пить. Просто чтобы шумело.
— Мам, а почему папа в коридоре спит?
— У нас ремонт намечается, сынуль. В спальне.
— Какой ремонт?
— Большой.
Мишка пожал плечами, взял рюкзак и пошёл обуваться. Десять лет, а уже понимает, когда не надо лезть.
В обед Аня зашла в банк. Сняла с накопительного полтора миллиона на дебетовую карту, остальные триста тысяч оставила. Менеджер, женщина её возраста, посмотрела поверх очков:
— Большая покупка?
— Большая.
— Удачи.
— Спасибо.
Из банка она поехала к реке. Ей лет десять снилась эта набережная — кусок Исети у ВИЗа, где старые корпуса трубного и новые жилые башни, и эта странная ничейная полоса между ними. Там в одном из домов на первом этаже висело объявление «Аренда» ещё с зимы. Аня его видела каждый раз, когда возила Мишку на плавание. Сорок семь тысяч в месяц, шестьдесят два метра, отдельный вход, окна на воду.
Хозяйка приехала через час. Маленькая, в дублёнке, с ключами на брелке в виде кота.
— Под что берёте?
— Кофейня.
— Ой, как хорошо. А то тут до вас барбершоп хотел, но я не люблю, когда мужики толпятся. От них шум и волосы.
— У меня будет тихо.
— Тихо — это моё. Я за тихих людей. Шумных через месяц выгоняю, хоть деньги плати, хоть не плати. Вот ключи, договор подпишем — и заезжайте. Депозит за два месяца, как положено.
Аня подписала всё прямо на подоконнике. Деньги перевела с карты тут же, при ней. Хозяйка перекрестила помещение, сказала «ну, с богом» и уехала.
Аня осталась одна в пустой комнате с белыми стенами. Села на пол. Под окном что-то скрипело — это лёд на реке доламывался, последние куски.
Сергей пришёл вечером. Принёс пакет с роллами.
— Я подумал, нам надо поговорить нормально.
— Поговорим.
— Ань, ну я был дурак. Реально. Эта Карина — это вообще не то, я сам не понимаю, как влез. Слушай, мы же одиннадцать лет вместе, у нас ребёнок. Давай возьмём паузу, ты успокоишься, я поработаю над собой. Я к психологу пойду, серьёзно.
— Я сегодня сняла деньги со счёта.
Он замер с роллом в руке.
— В каком смысле сняла.
— В прямом. Полтора миллиона. Триста оставила.
— И где они?
— На карте.
— Ань, ты сейчас на эмоциях. Не делай глупостей. Давай мы их положим на семейный счёт, я тоже буду туда класть, у нас будет общий бюджет, я готов.
— Я их уже потратила.
Он смотрел на неё долго и непонимающе.
— Куда.
— Аренда помещения. Депозит, первый месяц. Сто сорок одна тысяча. Послезавтра еду выбирать кофемашину.
— Какая кофемашина? Аня, ты что несёшь?
— Кофейню открываю.
Сергей засмеялся. Громко, нервно, как смеются, когда что-то плохо услышали и хотят, чтобы повторили подобрее.
— Ты в своём уме? Какая кофейня? Ты бухгалтер. Ты в декрете три года сидела, потом на полставки. Ты с людьми не умеешь, ты сама это говорила. Ты понимаешь, что девяносто процентов кофеен закрываются за год? Что аренда у реки не отобьётся никогда? Ты даже бизнес-план не написала! Ты вообще представляешь, сколько стоит запуск?
— Представляю.
— Аня, верни деньги. Я сейчас не шучу. Это бабушкины деньги, между прочим, бабушка тебе их не для того оставила, чтобы ты их в трубу пустила. Завтра идёшь к этой тётке и расторгаешь договор. Депозит, может, потеряешь, но миллион четыреста спасёшь.
— Нет.
— Ты потеряешь всё, идиотка. Куда ты со своим кофе? У тебя через ВИЗ три «Шоколадницы», Surf, Engels новый, точки на каждом углу. Тебя через два месяца съедят.
— Возможно.
— Что возможно?!
— Возможно, съедят. Тогда я буду должна банку. А не тебе. Это разные вещи.
Он ушёл. Громко хлопнул дверью, потом вернулся за курткой, потом ушёл снова. Мишка из своей комнаты крикнул:
— Мам, всё нормально?
— Всё нормально, котёнок. Иди ужинать.
Они ели пельмени за кухонным столом. Мишка возил вилкой по тарелке.
— Мам, а вы с папой разводитесь?
— Похоже на то.
— А почему?
Аня подумала.
— Потому что папа хотел купить машину на мои деньги и не сказал мне.
— А зачем ему машина?
— Хороший вопрос. Я сама не очень понимаю.
Мишка кивнул, как будто это всё объясняло. И сказал:
— Я тогда буду жить с тобой.
— Ладно.
— А куда ты деньги дела?
— Сняла помещение. Буду открывать кофейню.
Мишка вдруг подобрался.
— Настоящую? С эклерами?
— С круассанами. С уральскими ягодами.
— Мам. Мам. Можно я буду помогать? Я могу фоткать. У меня в классе все говорят, что я хорошо снимаю. Я тебе сделаю канал в Telegram, я знаю как. Реально, мам. Можно?
— Можно.
— А как назовёшь?
Аня посмотрела в окно. Уже стемнело, и фонари над набережной отражались в Исети, и над водой стоял такой пар — не туман, а что-то тоньше, как дыхание.
— «Утренний туман».
— Круто. Ма-а-ам. А кофе с чем будет?
— С кедровым молоком думаю. Из Сысерти возить.
— Из бабушкиной деревни?
— Оттуда.
Мишка задумчиво доел пельмень и сказал:
— Бабушка бы одобрила.
Кофемашину Аня брала б/у — La Marzocco Linea, двухгруппник, у парня, который закрывал точку на Эльмаше. Он отдал её за шестьсот восемьдесят, при том что новая стоит миллион четыреста. Парень был молодой, бородатый, с татуировкой какого-то иероглифа на руке.
— Вы не обижайтесь, но я спрошу. Вы первый раз в кофе?
— Первый.
— Бариста есть?
— Себя учу. Курсы прошла в феврале, две недели.
Парень помолчал.
— У вас деньги откуда?
— От продажи дачи.
— Это не моё дело. Просто хочу сказать. Не открывайте на последние. Я открыл на последние, год прожил на гречке, закрылся, в долгах. Пусть будет подушка.
— Будет. Триста тысяч оставила.
— Это не подушка, это подкладка. Ну, удачи.
Он ещё помог машину привезти и установить. Денег за установку не взял.
Поставщика кедрового молока нашла через знакомую с работы — у той сестра жила в Сысерти и знала какого-то Лёшу, у которого маленький цех. Лёша оказался сорокалетним мужиком в очках, бывшим инженером с УЗТМ. Он варил кедровое молоко без сахара, на чистой воде, разливал по литровым бутылкам.
— Цена будет триста двадцать за литр оптом. Розница четыреста пятьдесят. Меньше десяти литров в неделю не вожу — невыгодно.
— Я возьму пятнадцать на пробу.
— Хорошо. Скиньте ИП.
— ИП открываю на следующей неделе.
Лёша посмотрел на неё внимательно.
— А почему «Утренний туман»?
— Потому что у реки. И потому что весна.
— Хорошее название. Без выпендрёжа.
Сергей звонил каждый день. То умолял, то орал, то опять умолял. Один раз приехал к школе и стоял у ворот, ждал Мишку. Мишка пришёл домой и сказал:
— Мам, папа просил передать, что он любит и что ты делаешь огромную ошибку.
— Какое слово ты сегодня в школе выучил?
— Метафора.
— Видишь, как удачно.
Мишка хихикнул.
Адвокат, к которой Аня пошла в начале апреля, оказалась женщиной лет шестидесяти, с короткой седой стрижкой и огромным железным кольцом на указательном пальце.
— Квартира в чьей собственности?
— Пополам.
— Ипотека?
— Закрыта в позапрошлом году.
— Машина?
— На нём. Старый Логан, тысяч четыреста.
— Деньги от продажи дачи — это ваше личное добрачное?
— Дача была подарена мне бабушкой по дарственной в две тысячи двадцать первом. Продала уже в браке.
— Тогда смотрим. По общему правилу — ваше. Имущество, полученное в дар, не делится, и средства от его продажи — тоже. Если он будет доказывать, что вкладывался в её ремонт или содержание, может попытаться выцарапать долю. Будет?
— Не вкладывался. Туда вообще никто не вкладывался, дача была убитая.
— Тогда деньги ваши целиком. Кофейню оформляйте на ИП на себя — это его не касается. Квартиру делите пополам. Сын с вами, ему десять, к матери привязан, суд оставит.
— Сколько вы берёте?
— За ведение — восемьдесят. По частям можно.
— Можно.
Стены Аня красила сама. Один цвет — тёплый серый, как мокрый камень. Стойку сделал столяр из Берёзовского, сосновую, без лака, просто пропитал маслом. Стулья брала на «Авито» — старые венские, по полторы тысячи штука, оттёрла, перетянула сидушки. Свет — гирлянды и три низкие лампы у окна. Никаких неоновых вывесок, никаких надписей про good vibes.
Меню написала от руки на крафтовой бумаге.
Латте на кедровом — 290.
Раф с облепихой и розмарином — 320.
Капучино классический — 230.
Эспрессо — 150.
Круассан с вареньем из жимолости — 180.
Сконы с уральским мёдом — 160.
Облепиху брала замороженную, у бабули с рынка на ВИЗе. Бабуля сама собирала где-то под Нижними Сергами. Розмарин — в горшке на подоконнике. Жимолость — у того же Лёши из Сысерти, у него тёща варила.
Мишка после школы приходил, садился в углу с её старым телефоном и фотографировал. Раф он снимал минут двадцать, заставлял её переставлять чашку.
— Мам, не туда. Свет. Свет, мам.
— Какой свет.
— Сюда давай. Видишь, вот так пар видно. А так не видно.
Канал в Telegram он сделал сам. Назвал «Утренний туман | Екб». Первый пост — фотография пустой стойки с одной чашкой и подписью: «Скоро откроемся. Будет кофе и тишина». Подписалось сначала двенадцать человек — все его одноклассники и их мамы. Через неделю — сто восемьдесят. Через две — четыреста.
Один пост Мишка подписал так: «Мамин раф. Кисло и сладко одновременно».
Аня прочитала и сказала:
— Ты у меня какой-то слишком умный для пятого класса.
— У меня в классе Маша Егорова сказала, что её мама плакала, когда читала.
— Почему плакала?
— Они в феврале с папой развелись.
За неделю до открытия позвонила Карина из автосалона.
— Аня, простите, что снова. Я случайно увидела в Telegram ваш канал. Это вы открываете?
— Я.
— Можно я приду на открытие? Я не буду навязываться. Я просто... я хочу прийти.
Аня помолчала.
— Приходите. Кофе у меня хороший.
— Спасибо.
Сергей приехал двадцать восьмого апреля. С букетом — белые пионы, тюльпаны, эвкалипт, всё в крафтовой обёртке, тысяч на восемь. Аня как раз выкладывала круассаны на витрину, делала тестовый прогон.
Он постучал в стекло. Она открыла.
— Можно?
— Можно. Сядь там.
Он сел у окна. Положил букет на соседний стул.
— Красиво у тебя.
— Спасибо.
— Аня, я всё потерял. Карину выгнали с работы, она мне теперь жизни не даёт по поводу кредита, мать со мной не разговаривает, отец сказал — дурак. На работе премию срезали, потому что я в феврале запорол сделку, пока с ней... ну, пока вот это всё было. Я сейчас понимаю, какой я был идиот. Я готов на всё. На любые условия. Только давай попробуем.
Аня налила ему капучино. Поставила перед ним.
— Попробуй. На нашем кедровом.
Он отпил.
— Вкусно.
— Серёж. Ты потерял не меня. Ты потерял возможность быть со мной честным. Это разные вещи. Меня — меня ты потерял ещё в январе, просто я тогда не знала. А честность — это была твоя возможность, не моя. Ты её сам выкинул.
— Аня...
— Букет забери. У меня тут розмарин в горшках, а ты эвкалипт принёс. Не сочетается.
Он встал. Постоял. Взял букет.
— А Мишку я смогу видеть?
— Сможешь. По выходным. По графику договоримся через адвоката.
— У тебя адвокат?
— У меня всё, Серёжа. У меня теперь всё.
Открылись второго мая. Утро было то самое — холодное, ясное, и над Исетью стоял настоящий туман. Мишка проснулся в шесть, прибежал к ней в комнату:
— Мам, мам, вставай, туман прям как в названии!
Они приехали в полвосьмого. Аня включила машину, прогрела. Поставила сконы в духовку. Мишка занял свою точку у окна с телефоном.
Первые гости пришли в восемь пятнадцать. Мужчина лет сорока пяти и женщина того же возраста. Зашли вместе, но как-то порознь.
— Здравствуйте. У вас открыто?
— Открыто. Проходите.
Они сели у окна. Заказали два рафа и один скон на двоих. Долго молчали. Потом мужчина сказал:
— Лен, я тебе квартиру оставлю. Я не хочу делить. Просто заберу машину и стиралку, мне больше ничего не надо.
Женщина кивнула. Глаза у неё были сухие, но какие-то вымотанные.
— Хорошо, Дим. Спасибо.
Они посидели минут сорок. Уходя, женщина задержалась у стойки:
— У вас очень спокойно тут. Спасибо. Мы вернёмся.
— Возвращайтесь.
К концу дня Аня посчитала. Пятьдесят семь чашек. Двадцать три круассана. Девять сконов. Четыре рафа с облепихой — самый дорогой пункт меню — продала только под вечер, когда зашли две девушки-студентки и заказали оба раза.
Восемнадцать тысяч четыреста рублей. Минус продукты дня — около четырёх. Чистыми четырнадцать с чем-то. До самоокупаемости ещё далеко: одна аренда сорок семь, плюс налоги, плюс Лёшино молоко, плюс электричество, плюс рассрочка за машину.
Но это был первый день.
Мишка уснул на стуле в углу к семи вечера, обняв свой рюкзак. Аня его не будила. В восемь она закрыла дверь, перевернула табличку «Открыто» на «Закрыто», подошла к окну.
Река была серая и медленная. Лёд уже весь сошёл, только у берега ещё лежали мокрые куски, которые днём отламывались и плыли. На том берегу горели окна жилого комплекса. Где-то выше по течению протарахтел катер.
Аня вытерла стойку тряпкой. Сняла фартук, повесила на крючок. Подошла к Мишке, взяла его рюкзак, потом разбудила.
— Сынуль. Поехали домой.
— Мам. — Он сонно потёр глаза. — А завтра тоже откроем?
— Откроем.
— И послезавтра?
— И послезавтра.
Она выключила свет. Закрыла дверь на ключ. Ключ положила в карман куртки, рядом с ключом от квартиры.
Они пошли к остановке. Мишка держал её за руку и спрашивал, правда ли можно завтра попробовать сделать раф с черёмухой вместо облепихи, и Аня отвечала, что попробуют, почему нет, попробуют всё.