Ключи легли на стол между сахарницей и тарелкой с печеньем — запасные, Ольгины и Серёжины, которые свекровь забрала «на всякий пожарный» ещё пять лет назад. Тамара Леонидовна села на табуретку, не снимая платка.
— Ольчик, я на минутку. Чаю налей, а?
Ольга кивнула, достала чашки. Свекровь сама взяла из буфета сахарницу, отсыпала себе две ложки, размешала серебряной ложечкой — той самой, из набора на шесть персон, который Ольга подарила ей на семидесятилетие. Дорогой был набор, Ольга тогда полгода откладывала с премий.
— Значит, так, — Тамара Леонидовна положила ложечку на блюдце. — Вам пора искать новое жильё. Мне нужны деньги, я уже нашла тех, кому сдам.
Макароны на плите зашкворчали, вода полезла через край. Ольга машинально убавила газ.
— В смысле — новое жильё?
— В прямом, Олечка. Квартира моя. Я вас пускала жить — пожили, спасибо. Теперь надо самой о себе думать. Возраст, лекарства, то-сё. Сдам за пятьдесят пять, мне как раз на жизнь хватит. Люди уже посмотрели, аванс готовы дать.
Ольга обернулась. Свекровь сидела ровно, прямая спина, шёлковый платок на плечах. Не виноватая, не смущённая. Деловая.
— Тамара Леонидовна, у нас ребёнок. Мишке восемь лет. Куда мы пойдём — за месяц?
— За полтора. Я добрая, дала вам время до первого мая. Снимете что-нибудь, в Подмосковье сейчас по тридцать-тридцать пять можно найти двушку. Ну или к матери своей в Тверь поезжай, не сахарная.
— А Серёжа знает?
— А ты у Серёжи спроси, — свекровь допила чай одним глотком. — Он мужчина, сам разберётся. Спасибо за чай.
Она ушла, оставив ключи на столе. Ольга смотрела на них минуту, две. Потом сняла кастрюлю с плиты, слила воду. Макароны слиплись.
Серёжа пришёл в десятом часу. Ольга уже уложила Мишку, села на кухне и просто ждала. Не плакала — почему-то совсем не плакала, хотя час назад думала, что сейчас разорвёт.
— Привет. Поел уже на работе, не грей, — он чмокнул её в макушку, открыл холодильник, достал кефир. — Чего сидишь в темноте?
— Мама твоя приходила.
— А. И?
Вот это «и» Ольгу резануло. Не «что хотела», не «что случилось». «И». Как будто продолжение разговора, который уже был.
— Сказала, нам надо съезжать. До первого мая.
Серёжа допил кефир, поставил пакет в холодильник. Закрыл дверцу. Не повернулся.
— Ну… она в своём праве, Оль. Квартира её.
— Серёж.
— Что Серёж?
— Посмотри на меня.
Он повернулся. Лицо у него было виноватое — но не как у человека, которому только что сообщили плохую новость. Как у человека, который эту новость готовил.
— Ты знал.
— Оль, давай не будем драму.
— Ты знал, Серёжа. Когда?
— Ну… она мне на той неделе говорила, что подумывает. Я не думал, что так быстро.
— На той неделе. И ты мне ничего не сказал.
— А что я тебе скажу? Ты сразу в крик. Я хотел сначала варианты посмотреть.
— И посмотрел?
— Оль, ну я работаю с утра до ночи.
Ольга встала, налила себе воды. Руки не тряслись. Голос ровный.
— Сколько у нас на счету?
— Тыщ двести. Может, двести двадцать.
— А ипотека на однушку в нашем районе — два пятьсот минимум. Первоначалка восемьсот. Где мы возьмём шестьсот тысяч за месяц, Серёжа?
— Ну сними. Снимем что-нибудь.
— Ты завтра позвонишь маме и скажешь, что мы остаёмся до конца лета. Мишке школу заканчивать, у него экзамен по математике, ему нужна стабильность.
Серёжа молчал.
— Серёж, ты позвонишь?
— Оль, я не могу.
— Почему?
— Просто не могу. Я с ней не буду на эту тему говорить.
Ольга посмотрела на него — на мужа своего, с которым прожила одиннадцать лет, родила сына, копила на отпуск в Анапе, ремонтировала ванную сама, потому что плиточник запросил сто тысяч. Посмотрела и поняла, что он не просто не хочет звонить. Он рад, что не нужно звонить.
— Ладно, — сказала она. — Я сама.
На работе Ольга три дня ходила как обычно. Бухгалтерия в строительной фирме, восемнадцать человек в отделе, отчёты, акты сверки, налоги. Никому ничего не сказала. В среду подошла к Алле Викторовне, главбуху, и тихо попросила пересмотреть оклад.
— Алла Викторовна, мне очень нужно. Я пять лет без прибавки. Я тяну отдел, вы знаете. Десятку хотя бы.
Алла Викторовна посмотрела на неё — поверх очков, по-учительски.
— Что-то случилось?
— Случилось.
— Сергей?
— И он. И не только.
— Иди к Геннадь Палычу. Я скажу, что согласна.
Директор дал двенадцать. Ольга поблагодарила, вышла из кабинета, в туалете на работе минуту постояла, прислонившись лбом к кафелю. Потом вернулась за стол и до семи вечера сводила квартальный.
Про Новосибирск она узнала случайно.
В пятницу пошла за хлебом, столкнулась у кассы с Лидией Андреевной, свекровиной подругой ещё со школы. Лидия Андреевна была болтушка, добрая, пуховик розовый, духи «Красная Москва».
— Ольчик! Что ж ты бледная такая? Готовишься?
— К чему готовлюсь?
— Ну как же, к переезду. Серёжа твой когда летит? В мае или июне?
Ольга стояла с батоном в руке. Кассир пробивала чьи-то покупки.
— Лидия Андреевна, я что-то не пойму.
— Ой. Ой-ой-ой. — Лидия Андреевна прижала ладонь ко рту. — Ой, Ольчик. Я думала, вы все вместе…
— Мы все вместе — куда?
— В Новосибирск. К этой… ну. Тамара же говорила, что Серёжа туда работу нашёл, к этой своей… подруге… ой, господи, я лучше пойду.
— Лидия Андреевна. Стойте. Какая подруга?
— Олечка. Я думала, ты знаешь. Я не сплетница. Тамара мне рассказывала, что Серёжа полтора года в Новосибирск летает по работе, и там у него… ну, женщина. Инженерша. Они квартиру там сняли уже. Тамара ему помогает съехать, поэтому квартиру вашу и сдаёт. На обустройство ему денег надо.
Кассир пробила батон. Ольга расплатилась. Поблагодарила Лидию Андреевну за хлеб, который та собиралась купить, но забыла. Вышла на улицу.
Был апрель, грязный апрель, с серым снегом по бордюрам и лужами в асфальте. Ольга прошла два двора, села на лавочку у детской площадки и просидела минут сорок. Не плакала. Считала.
Полтора года. Полтора года Серёжа летал «в командировки». Полтора года она ждала его из аэропорта, варила его любимый овощной суп, гладила рубашки.
И квартира — это не «маме нужны деньги». Это маме нужно сыну подъёмные собрать. Чтобы он туда уехал чистенький, без долгов и без жены с ребёнком на шее.
Ольга встала и пошла домой. По дороге зашла в магазин, купила Мишке йогурт и сосиски в тесте, которые он любил. Дома улыбнулась сыну, разогрела ужин, посидела с ним за уроками. Серёже сказала, что устала, пошла спать. Ничего не спросила.
Потому что — что спрашивать? Она уже всё знала.
На следующее утро она открыла «Авито» и «Циан». Сначала смотрела однокомнатные на съём — тридцать пять, сорок, в её районе сорок пять. Потом вспомнила про объявление, которое видела на дверях своего подъезда неделю назад: «Продам 2-комн., прямая продажа, без посредников, торг». Тогда она пробежала глазами и забыла. Теперь спустилась, нашла бумажку, сфотографировала номер.
Ещё через день она поехала в банк. Заявку на ипотеку она подавала ещё в марте — на всякий случай, когда поняла, что Серёжа отдаляется. Тогда сделала «про запас», без цели. Теперь оказалось — не зря: одобрение было на руках, четыре миллиона, ставка зафиксирована на тридцать дней.
Ответила пожилая женщина. Голос усталый, но спокойный.
— Лариса Михайловна. Да, продаю. Уезжаю к дочери в Калугу, тяжело одной. Цена пять семьсот, торг возможен.
— А ипотеку рассматриваете?
— Рассматриваю.
Они договорились на субботу. Ольга пришла одна — Серёже сказала, что к маме на работу. Лариса Михайловна оказалась маленькая, седая, в трикотажной кофте с брошкой-стрекозой. Квартира была старая, на четвёртом этаже без лифта, кухня семь метров, потолки два восемьдесят, балкон со старыми лыжами в углу. Окна во двор — тихий двор, с двумя берёзами и песочницей.
— Тут пятнадцать лет жили с Колей. Коля три года как ушёл. Я сначала думала — не уеду никуда. А потом поняла — стены давят. У дочки в Калуге внуки, я им нужнее.
Ольга кивала, ходила по комнатам, трогала шпингалеты на дверях.
— Ремонт надо делать.
— Косметику. Полы хорошие, паркет ещё советский, дубовый. Стены ровные. Ванну менять, да. Плитку.
Они сели на кухне. Лариса Михайловна налила чаю — Ольга машинально хотела отказаться, но не стала. Чай был крепкий, в стакане с подстаканником.
— Лариса Михайловна, я честно скажу. У меня двести двадцать тысяч на руках. На первоначалку не хватает. Банк одобрил четыре миллиона ипотеки. Я не потяну вашу цену.
— А муж?
Ольга помолчала.
— Муж переезжает в Новосибирск. Без меня.
Лариса Михайловна медленно поставила чашку.
— Сын у тебя есть?
— Восемь лет. Мишка.
— Один тянуть будешь?
— Получается, что да.
Старушка смотрела на неё долго. Ольга не отворачивалась. Стрекоза на брошке поблёскивала на свету.
— Вот что, Олечка. Я тебе так скажу. Я квартиру продаю не от хорошей жизни, и ты её покупаешь не от хорошей жизни. Давай по-человечески. Четыре миллиона — банк твой даст, двести — твои наличные. Остальные полтора — рассрочка от меня, под расписку. По тридцать тысяч в месяц, четыре года. Без процентов. Я никуда не тороплюсь, у дочки квартира своя, мне жильё не нужно.
Ольга смотрела на неё и не понимала.
— Лариса Михайловна. Вы же меня первый раз видите.
— Вижу. И всё про тебя вижу. У меня глаз намётанный, я сорок лет в школе работала, завучем. Ты женщина крепкая. Не сбежишь.
— А если сбегу?
— Тогда я плохой завуч, — старушка усмехнулась. — Но я хороший завуч, Олечка.
Они сидели ещё час. Лариса Михайловна рассказывала про Колю — как он тащил батареи на четвёртый этаж в восемьдесят девятом, потому что слесаря ждать было бесполезно. Как родилась дочь, и они купили югославскую стенку — в восемьдесят третьем, два года стояли в очереди.
Когда Ольга уходила, старушка вдруг засуетилась, открыла антресоль, достала картонную коробочку.
— Подожди. На вот.
В коробочке лежал ёлочный шар — стеклянный, тяжёлый, тёмно-синий с серебряной звездой. Облез немного, но красивый.
— Это что?
— Шар. Колин любимый. Коля его в шестьдесят восьмом купил, в ГУМе, перед свадьбой. Я тебе дарю.
— Лариса Михайловна, я не могу…
— Можешь. Мне его дочка не возьмёт — у неё пластиковые, небьющиеся, из-за внуков. А выбросить рука не поднимается. Возьми, Олечка. Повесь на ёлку в этой квартире. Пусть Коля порадуется.
Ольга взяла коробочку. И вот тогда у неё в горле что-то сжалось — крепко, до боли. Не плакала же три недели. А тут от ёлочного шара чужого деда. И не отпускало до самого подъезда.
С Серёжей разговор она отложила до понедельника. В выходные просто жила — гуляла с Мишкой в парке, водила его в кино, готовила пельмени. Серёжа крутился рядом, вёл себя нормально, даже подчёркнуто нормально. Один раз обнял её сзади на кухне, и Ольга заметила — рубашка пахла не их порошком. Чужим. Каким-то цветочным, не их «Ариэлем».
В понедельник вечером, когда Мишка лёг, она достала из сумки папку. Положила на стол перед мужем.
— Что это?
— Договор задатка. За двушку, я в субботу вносила сто тысяч. Сделка в начале мая.
Серёжа открыл папку. Прочитал. Поднял глаза.
— Оль. Какая ипотека? У тебя зарплата сорок пять.
— Пятьдесят семь теперь.
— Когда?
— С первого апреля.
— Ты мне не говорила.
— Серёж. Ты мне про Новосибирск тоже не говорил.
Он замер. Посмотрел на неё — и Ольга увидела, как у него меняется лицо. Сначала растерянность. Потом раздражение. Потом — облегчение. Облегчение, что не надо больше врать.
— Кто тебе сказал.
— Какая разница.
— Мама?
— Серёж. Слушай меня. Я не хочу выяснять, кто тебе кто и с какого года. Я не хочу слышать имя, я не хочу историю любви, я ничего не хочу. Я хочу спокойно подписать сделку, переехать с Мишкой и развестись. А ты мне ответь: ты будешь платить алименты добровольно или через суд?
— Оль, ну подожди. Давай поговорим.
— О чём, Серёж?
— Ну я… я не такой подонок, как ты думаешь. Я хотел сказать. Я всё хотел…
— Алименты. Добровольно или через суд.
Он замолчал. Долго молчал. Потом сказал:
— Добровольно. Двадцать пять процентов, как положено.
— Хорошо. Пиши соглашение, заверим у нотариуса в среду. Пятого ты съезжаешь к маме. До пятого я не хочу тебя видеть на кухне после восьми, я устаю.
— Оль. А Мишке?
— Мишке я скажу сама.
Тамара Леонидовна позвонила во вторник. Ольга не взяла. Позвонила в среду — Ольга не взяла. В четверг свекровь приехала сама.
— Ольчик, открой, я знаю, что ты дома.
Ольга открыла. Свекровь была в том же шёлковом платке.
— Ты что устроила?
— Тамара Леонидовна, я ничего не устраивала. Я нашла квартиру. Мы съезжаем в начале мая, как вы просили.
— Какую квартиру?
— Двухкомнатную. Покупаю.
— На какие деньги?
— Это уже не ваше дело.
Свекровь стояла в прихожей, маленькая, в кожаной куртке, с сумочкой через плечо. Старая. Ольга вдруг увидела, что она старая — морщины у губ, дряблая шея, пигментные пятна на кисти, держащей ручку сумки.
— Ольга. Серёжа сказал, ты подаёшь на развод.
— Подаю.
— Из-за этой ерунды?
— Из-за какой ерунды, Тамара Леонидовна?
— Из-за бабы этой. Так ерунда же. Поговорил бы, и забыл бы. Они все так — погуляют и возвращаются. Ты бы потерпела.
Ольга смотрела на неё и думала: сказать или не сказать. Решила — не стоит.
— Тамара Леонидовна. Идите домой. Я вам ключи завтра передам через Серёжу. Серебряный набор оставьте себе, я помню, что дарила. Всего вам хорошего.
— Ольга. Ты Мишку у отца отнимаешь.
— Мишку у отца отнимает Новосибирск, Тамара Леонидовна. Не я.
Она закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Постояла. Потом пошла на кухню и наконец заплакала — тихо, без всхлипов, нарезая лук на оливье.
Мишке она сказала в субботу, после мультика.
— Миш. Мы с папой расстаёмся. Папа поедет жить в другой город, а мы с тобой переедем в новую квартиру.
Миша подумал.
— А школа?
— Школа та же. Это в десяти минутах от старой.
— А моя комната будет?
— Будет. Маленькая, но твоя.
— А папа когда приедет в гости?
— На каникулы будет приезжать. И ты к нему сможешь. Если захочешь.
Миша подумал ещё.
— Мам, а в новой квартире балкон есть?
— Есть. Большой.
— А потолки высокие?
— Высокие. И двор зелёный, с двумя берёзами.
— Ну ладно, — сказал Миша. — Тогда нормально.
И пошёл собирать лего.
Сделку провели одиннадцатого мая. Лариса Михайловна пришла в банк в той же кофте со стрекозой, расписалась, отдала ключи. Расписку на полтора миллиона написали от руки, в двух экземплярах.
— Ты, Олечка, не подведи. Я в тебя верю.
— Не подведу, Лариса Михайловна.
— И шар повесь. Чтоб Коля видел.
Переезжали с Мишкой вдвоём. Серёжа предложил помочь — Ольга отказалась. Заплатила мужикам с «Газели», три тысячи. Грузили коробки, диван, Мишкину кровать, шкаф старый, который Тамара Леонидовна сказала забрать — мол, всё равно сами покупали. Шкаф еле затащили на четвёртый этаж, Ольга отдала грузчикам ещё пятьсот сверху.
Ольга сидела на полу в кухне, между коробок. Мишка бегал по комнатам, орал «эх-эх-эх», слушал эхо.
— Мам! Мам! Тут окно во двор большое, и берёза прямо в окне!
— Хорошо, Мишунь.
— Мам, а можно я свою кровать у окна поставлю?
— Можно.
— Мам, а тут на балконе лыжи!
— Эти лыжи Колины. Их пока не выбрасывай.
Лето она работала, осенью отдавала первые тридцать тысяч Ларисе Михайловне — переводила на карту, как договорились. Лариса Михайловна звонила, благодарила, спрашивала про Мишку. Они стали созваниваться раз в две недели.
Серёжа улетел в июне. Алименты приходили исправно — сорок две тысячи в месяц. Раз в месяц звонил Мишке, говорил минут пять, всегда про одно и то же — «как школа, что задали». Мишка отвечал коротко и просился играть. На осенние каникулы Серёжа не позвал — сказал, «обустраиваюсь». На зимние тоже.
Тамара Леонидовна не звонила вообще. До тридцать первого декабря.
Ольга наряжала ёлку. Маленькую, искусственную, купленную за полторы тысячи на рынке. Мишка спал — простыл, температура была. Ольга сидела одна в гостиной, шарики вешала. И в коробке на самом дне нашла его — Колин шар, тёмно-синий, со звездой.
В этот момент зазвонил телефон. «Тамара Леонидовна».
Ольга посмотрела на экран. Подержала в руке. Взяла.
— Алло.
— Ольчик.
Голос был тонкий, чужой. Не свекровь. Какая-то бабка.
— Здравствуйте, Тамара Леонидовна.
— Ольчик. Я тебя поздравить хотела. С Новым годом.
— С Новым годом.
Молчание. На кухне у Ольги тикали часы. У Тамары Леонидовны — телевизор еле слышно.
— Ольчик. Я вот что хотела сказать. Ты прости меня, если можешь. Я… я тогда неправа была. Я с Серёжей… я ему помогла, а зря. Зря я ему помогла. Он там… он там, в общем, не очень. Она его выгнала, эта инженерша. Снимает один. Пьёт.
Ольга молчала.
— Ольчик. Ты на меня не обижайся. Я старая дура. Я думала — мать должна сыну. А оказалось — не должна. Я Мишку не вижу полгода. Я… я скучаю.
— Тамара Леонидовна.
— Да.
— Спасибо, что позвонили.
— Ольчик. Ты приедешь? С Мишкой? Я пирог испеку. Ну хоть на часик.
Ольга смотрела на ёлку. На синий шар в руке.
— Тамара Леонидовна. Сейчас Мишка болеет, температура. Пройдёт — я вам наберу. Может, после Рождества.
— Хорошо. Хорошо, Ольчик. Спасибо. С Новым годом тебя.
— И вас.
Ольга положила трубку. Постояла. Повесила Колин шар на ёлку — на самую видную ветку, прямо по центру. Шар качнулся, поймал свет от гирлянды. Звезда блеснула.
Из комнаты позвал Мишка — хрипло, спросонья:
— Мам, ты где?
— Иду, Мишунь.
Ольга пошла к сыну.