Ольга третий раз вводила пин-код. Карта не принималась. На улице плюс двадцать шесть, рубашка липла к спине, очередь сзади уже вздыхала.
— Девушка, вы определитесь.
Она определилась пять минут назад. Двадцать пятое мая, время ежемесячного перевода. Пятнадцать тысяч маме — на лекарства, продукты и «чтобы было». Карта молчала.
— Сбой какой-то, — пробормотала Ольга и пошла в отделение.
В отделении сидела девочка лет двадцати трёх, с маникюром цвета фуксии и взглядом человека, которому до пятницы три дня.
— У вас блокировка по подозрительной операции. Систему смутил повторяющийся перевод. Сейчас разблокируем.
— Я не переживаю.
Это была неправда. Переживала, но не из-за карты. С утра звонила Света — старшая сестра, вечно занятая, вечно «забегу, как смогу», — и сказала странную фразу:
— Олечка, ты не приезжай в субботу. Маме надо отдохнуть. У неё голова.
У мамы голова была всегда. Это не отменяло ни уборки, ни рецептов, ни поездок в поликлинику №134, куда Ольга каталась с Ясенева через полгорода уже пятый год.
— Это вы переводы маме делаете? — девочка посмотрела в монитор. — Каждый месяц с двадцать пятого числа две тысячи двадцать первого года. Ого. А она вам кто?
— Мама.
— Ой, а у меня папа. Я ему тыщу скидываю иногда, и то как праздник.
Ольга промолчала.
***
К маме в субботу поехала всё равно. Света может говорить что угодно, но холодильник сам себя не помоет, а лекарства из аптеки не прибегут.
Дверь открыла мама — в халате, с волосами, собранными в хвостик, румяная, как будто только что с прогулки. На столе — конфеты «Мишка на Севере» в вазочке. На диване — плед, который Ольга в прошлом году привезла с Озона.
— Олюшка, ты что приехала? Я же Свете сказала.
— Что сказала?
— Что у меня всё хорошо. Светочка вчера была, всё убрала, продуктов привезла.
Ольга прошла на кухню. Открыла холодильник. Половинка батона, кусок сыра «Российский» граммов на сто и пакет молока. На полке — три йогурта, которые она сама привезла в прошлый вторник.
— Мам, а что Света привезла?
— Ну как что. Внимание, заботу. Она же со мной разговаривает, душой со мной, не только по списку. Светочка помогает по-другому — морально.
Морально.
Ольга села на табуретку. На той же табуретке сидела в две тысячи двадцатом, когда хоронили отца, и мама сказала: «Ты теперь за старшую, Олечка, у Светы дети». У Светы тогда было двое — Костик и Никита. У Ольги был развод, съёмная однушка в Бутово и работа бухгалтером в фирме, которая через год закрылась.
— А в поликлинику ты в среду ходила?
— Нет. Светочка обещала свозить, но у Никиты сад закрыли на карантин, она с ним сидела.
— А рецепт на Конкор?
— Так ты же привезёшь.
***
Вечером, в метро, считала. Пятнадцать тысяч в месяц — это сто восемьдесят в год. За пять лет — почти девятьсот тысяч. Плюс лекарства сверху. Плюс дача в Дмитровском. Плюс такси, когда мама ломала плечо. Плюс Новый год, дни рождения, восьмое марта.
Миллион с лишним.
А Свете мама в феврале подарила отцовские золотые часы — «потому что Костик женится, надо же что-то весомое».
***
Через две недели Ольга приехала к маме без предупреждения. Понедельник, шесть вечера, отпросилась с работы — везла новый тонометр, старый показывал ерунду.
Поднялась на пятый этаж. Ключи у неё были свои — мама дала ещё в две тысячи двадцать первом, когда первый раз попала в больницу.
Тихо открыла. Из кухни доносился мамин голос:
— Светочка, ну хорошо, хорошо. Двадцать так двадцать. Только ты сразу скажи Олюшке, когда приедешь, чтоб она не приезжала. А то она будет лишний раз нервничать.
Пауза.
— Ну а как иначе. У тебя же внуки. Костик с Алиной ребёночка ждут. Им квартира нужнее. Олечка одна, ей зачем двушка. Она в своей однушке прекрасно живёт.
Ольга стояла в коридоре. На вешалке висел её прошлогодний плащ, который оставила тут «на всякий случай». Под плащом — мамины тапки, которые Ольга купила в «Зендене» в марте.
— Только ты, Светочка, сразу переводи. Двадцать тысяч в месяц — это для меня будет облегчение. Я к нотариусу. Дарственную оформим, и всё. Олечка пусть переводит свои пятнадцать, а ты двадцать. И всё по справедливости.
Ольга развернулась и вышла. Тонометр положила на коврик у двери, как курьер из Озона.
***
Дома открыла приложение банка. Нашла шаблон «Маме». Пять лет жизни в одной строчке: получатель, сумма, периодичность.
Палец завис над «Удалить».
Удалила.
Налила воды из-под крана. Села на пол в коридоре. Сидела минут сорок. Потом встала, пошла в комнату и легла спать в семь вечера.
***
Двадцать пятого мама позвонила в десять утра.
— Олюшка, у меня перевода нет. Сбой, наверное.
— Нет, мама. Сбоя нет.
— А что?
— Я отменила.
Тишина такая, что слышно, как у мамы тикают настенные часы — те самые, советские, которые отец привёз из командировки в семьдесят восьмом.
— Олюшка, ты что, обиделась?
— Нет, мама. Я просто больше не буду.
— Что не будешь?
— Переводить.
— А как же я?
— У тебя есть Светочка. Она тебе помогает морально. И, как я слышала, материально тоже. Двадцать тысяч в месяц — это больше, чем мои пятнадцать.
Снова тишина. Потом:
— Ты подслушивала?
— Я заходила. С тонометром. Тонометр у двери, забери.
Положила трубку.
***
Света позвонила через двадцать минут.
— Ты совсем больная? Мать в слезах. Ей сердечное пришлось пить. Что ты творишь?
— А что я творю?
— Ты бросила мать! Из-за каких-то квартирных вопросов! Это твоя родная мать, Оля, ты в своём уме?
— Свет, а ты ей переводишь двадцать тысяч?
— Это не твоё дело.
— Это моё дело, потому что я переводила пятнадцать пять лет.
— Ну и переводила бы дальше. Тебе что, жалко? Ты одна живёшь, без мужа, без детей, тратиться не на кого. А у меня двое мальчишек, у Костика свадьба была в прошлом году, у Никиты универ платный…
— Свет.
— Что?
— Часы папины ты получила. Квартиру получишь. Что ещё ты от меня хочешь?
— Я хочу, чтобы ты не была эгоисткой!
***
В среду позвонила Лена — жена брата, который умер в две тысячи семнадцатом от пневмонии. Иногда звонила, поздравляла с праздниками. Тихая, хорошая женщина.
— Оль, ты прости, что лезу. Мне Алина позвонила. Костикова жена. Она в шоке.
— От чего?
— Она же на свадьбе была у Светы в декабре. Помнишь, тебя не позвали?
— Помню. Сказали, узкий круг.
— На свадьбе Света тост говорила. Сказала при всех — «я пять лет тяну на себе мать, одна, без помощи, потому что младшая сестра у нас… ну, как сказать, не сложилось у неё в жизни, ей не до того». Алина в шоке была, она же знает, что ты возишь и переводишь. А теперь Алина узнала про эту историю с квартирой и говорит — Лена, я не могу молчать. Светлана Геннадьевна врала всем. Маме своей врала, что это она помогает. Родне врала, что Оля устранилась. Соседкам в подъезде врала.
Ольга молчала.
— Оль, ты живая?
— Живая.
— Алина хочет тебе позвонить. Можно?
— Пусть звонит.
***
Алина позвонила вечером. Голос молодой, звонкий, немного дрожащий.
— Ольга Геннадьевна, здравствуйте. Я Алина, Костикова жена.
— Здравствуй, Алина.
— Я не хочу в этом участвовать. Я Косте сказала, что если они с матерью эту квартиру оформят на себя, я ребёнка в этой квартире растить не буду. Не хочу, чтобы мой сын знал, что у него бабушка такая. Простите, что я так.
— Не извиняйся.
— Светлана Геннадьевна на свадьбе такие вещи говорила. Что вы… ну, неустроенная. Что она вас тянет, потому что вы не можете сами справиться. А я в декабре была у бабушки на дне рождения и видела, как вы привезли продукты на неделю, лекарства, новую микроволновку поставили взамен сгоревшей. Я тогда подумала — какая хорошая дочь. А теперь оказывается, что в семье вас же ещё и обвиняют.
— Алина, спасибо.
— Я Косте сказала: если ты в этом участвуешь, я с ребёнком уйду к маме. Он сейчас с матерью своей разговаривает.
— Не разводись из-за нас.
— Я не из-за вас. Я из-за себя. Я не хочу врать дальше.
***
Через неделю мама позвонила сама. Не в десять утра, не двадцать пятого, не с просьбой. В четверг, в восемь вечера.
— Олечка.
— Да, мам.
— Ты приедешь в субботу?
— Зачем?
Долгая пауза.
— Я хочу с тобой поговорить. Я… Олечка, я виновата.
Ольга села на кухонный стул. На том самом, что собирала из Икеи в две тысячи девятнадцатом, когда переехала в Бутово.
— В чём, мам?
— Я тебя не ценила.
— Мам, не надо.
— Надо. Светочка мне сказала вчера, что не может переводить двадцать тысяч. Что у неё кредит за машину, что ей сейчас тяжело, что она потом, когда квартиру оформит, тогда будет помогать с продуктами. А я сижу и думаю — а что я ела последние пять лет? Я же ела то, что ты привозила. Лекарства пила те, что ты покупала. К врачу ездила на твоей машине. И я этого не видела. Я видела Светочку, которая забегает на пятнадцать минут с конфетами и говорит: «Мамуля, ты как, всё хорошо?» А ты молчала и работала.
— Мам.
— Дай я договорю. Я плохая мать. Я тебя любила меньше, потому что ты сильнее. Это глупо звучит, но так и было. Светочка плакала, и я её жалела. А ты не плакала. Ты молча всё делала. И я думала — Олечке ничего не нужно, у Олечки всё есть. А у тебя ничего не было. У тебя даже мужа не было, потому что ты от него ушла, когда он начал… ну, ты помнишь.
Ольга помнила. Двухтысячный, она беременная, выкидыш, муж пьёт. Мама тогда сказала: «Терпи, у Светы вон тоже непросто, но терпит». Светин муж, к слову, был нормальный. Просто мама не различала.
— Мам, ты только не плачь.
— Я не плачу. Я говорю. Я завтра пойду к нотариусу и отменю всё, что мы со Светой делали. Никакой дарственной не будет. Квартира будет по завещанию — пополам.
— Мам, мне не надо квартиру.
— Это мне надо. Это моё решение.
***
В субботу Ольга приехала к маме. В подъезде встретила соседку с пятого этажа, тётю Раю.
— Олечка, давно тебя не видела! Ты как?
— Нормально, теть Рай.
— А Светочка вчера приезжала, ругалась с Зинаидой Петровной на весь подъезд. Что-то про квартиру, про нотариуса. Я не вслушивалась, неудобно.
Ольга кивнула.
Поднялась. Открыла своим ключом. Мама сидела на кухне, пила чай. Перед ней лежала бумажка — список лекарств. И ещё одна — список продуктов.
— Я подумала, давай вместе составим. Что мне нужно. И ты мне скажешь, сколько ты можешь, а сколько Светочка. И когда кто приедет.
— Мам, я не хочу больше быть бухгалтером твоей жизни.
— А ты и не будь. Ты просто скажи: я могу два раза в месяц приехать. А Светочка пусть тоже два раза. И продукты пусть половину покупает. И в поликлинику пусть возит через раз.
— Она не будет.
— Тогда найму помощницу. У Зинаиды Петровны дочка приходит дважды в неделю, шесть тысяч за раз. Я могу со своей пенсии оплачивать, у меня тридцать две тысячи. На еду останется. А вы со Светой — когда сможете.
— Ты раньше говорила, что чужого человека в дом не пустишь.
— Я много чего раньше говорила, Олечка.
***
Света приехала к маме через час. Без звонка. С тортом «Прага» из «Перекрёстка».
Зашла на кухню, увидела Ольгу. Лицо стало как у школьницы, которой сказали, что родителей вызывают.
— Оля. Ты тут.
— Я тут.
— Мам, ну я же сказала, что приеду.
— Я знаю. Я вас обеих ждала.
Света села. Положила торт на стол. Открыла рот, закрыла.
— Свет, — сказала мама. — Ты на свадьбе у Костика говорила, что меня одна тянешь?
Света покраснела, как Ольга не видела с детства.
— Мам, это был тост, ну что ты…
— Это был тост или это была правда?
— Мам, ну при гостях, ну все хвастаются…
— Свет.
— Ну, преувеличила. Я же помогала тоже.
— Чем?
— Морально. Звонками. Я же звонила тебе каждый день.
— Светочка, ты звонила раз в неделю и говорила: «Мамуль, как ты, всё хорошо?» И клала трубку. Это не помощь. Это галочка.
Света заплакала. Слёзы текли, плечи дрожали — а лицо оставалось спокойным.
— Мам, ты на меня сейчас всё валишь, потому что Олька наговорила…
— Олечка ничего не говорила. Она вообще со мной две недели не разговаривала. Это я сама поняла.
***
Света ушла. Без торта. Торт остался стоять на столе.
Ольга и мама сидели молча. Потом мама сказала:
— Я тебе не верну те деньги. Их нет.
— Я и не прошу.
— Но я хочу, чтобы ты знала — я их помню. Каждые пятнадцать тысяч помню.
— Мам, я их тоже не хочу помнить. Давай забудем.
— Не забудем. Но жить дальше будем.
***
В июне Ольга поехала в Калининград. Одна. Купила тур в «Травелате», четыре ночи, экскурсия по Куршской косе.
Сидела на берегу. Море серое, ветер холодный. Рядом сидела пара — он, она, оба за пятьдесят, ели чебуреки из бумажного пакета. Женщина смеялась громко, как смеются те, кто уверен, что их слушают свои.
Ольга достала телефон. Открыла приложение банка. Двести тридцать четыре тысячи — деньги на отпуск, которые она пять лет откладывала по чуть-чуть, между маминых пятнадцати тысяч и квартплатой.
Заблокировала экран. Убрала телефон.
Подумала, что в субботу к маме всё равно поедет. Но не потому что должна. А потому что захочет.
И ещё подумала — что это, кажется, и есть разница.