Я возвращалась домой после смены и ещё в лифте услышала чужой голос. Громкий, раскатистый, который перекрывал даже шум работающей стройки за окном. Сердце ёкнуло. Только не это. Только не сегодня.
Когда я повернула ключ в замке, дверь открылась сама. В коридоре стояли три огромные сумки с цветочным рисунком. Такие сумки обычно продают на рынке. Ещё один узел валялся прямо на полу. Из кухни пахло жареной картошкой и дешёвым лавровым листом.
— Света, ну наконец-то! — раздалось из глубины квартиры. — А мы уж думали, ты там до ночи пропадёшь.
Нина Ивановна, моя свекровь, вышла из кухни с полотенцем в руках. Она была в домашнем халате. В моём домашнем халате. Тёмно-синем, который я купила на прошлой неделе на распродаже за две тысячи семьсот рублей. Я узнала его по мелкой царапине на рукаве — оставила кошка, когда прыгала на полку.
— Нина Ивановна, это мой халат, — сказала я тихо. — Зачем вы его надели?
— А чего ему висеть без дела? — свекровь махнула рукой. — Я вещи не маю, Света. Всё должно работать. А то висят, висят, а потом выкинуть жалко. Я тут вообще порядок навела.
Она говорила так, будто мы с ней договорились заранее. Будто она предупреждала. Будто у неё было разрешение.
Из зала вышел муж. Коля. Он улыбался виноватой улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он делал что-то без меня. Он мял в руках пульт от телевизора и не смотрел мне в глаза.
— Коля, объясни, — сказала я. — Что здесь происходит?
— Мама решила пожить немного, — он пожал плечами. — Поможет с внуками, по хозяйству. Ты же сама жаловалась, что устаёшь.
— Я не жаловалась, что устаю. Я жаловалась, что у нас нет денег на няню.
— Вот видишь! — свекровь выплыла из коридора обратно на кухню. — А я бесплатно. И готовить буду, и убирать. Вы, молодые, без меня пропадёте. Коля, неси сумки в комнату.
— В какую комнату? — я почувствовала, как поднимается давление. — У нас две комнаты. В одной спим мы с Колей. Вторая детская.
— Ну вот детскую я и займу, — свекровь говорила спокойно, даже весело. — Дети маленькие, пусть пока с вами спят. Я старенькая, мне отдельный угол нужен. Мне много не надо. Кровать поставите, ширмочку. Я не гордая.
Детям было два года и пять лет. Они спали в своей комнате с трудом. Я укладывала их по часу каждый вечер. Если они переезжали к нам в спальню, никто не спал вообще.
— Нина Ивановна, это невозможно, — я старалась говорить ровно. — Детям нужна своя комната. У них там кровати, игрушки, режим.
— Режим — это тюрьма, — свекровь взяла сковородку и начала перекладывать картошку в тарелку. — Вот я твоего Колю без режима вырастила. Ничего, человеком стал. Квартира есть, жена есть. Кстати, квартира-то чья?
Я замерла.
Коля тоже замер. Он перестал крутить пульт и уставился в пол.
— Как чья? — переспросила я. — Наша.
— Наша — это хорошо, — свекровь прищурилась. — А точнее? На кого оформлена? На Колю или на тебя?
Я посмотрела на мужа. Он молчал. Он всегда молчал в такие моменты. Я знала, что квартира досталась от его деда. Я знала, что документы хранятся в сейфе у свекрови. Но я никогда не видела их своими глазами. Когда мы въезжали пять лет назад, Коля сказал: «Не переживай, всё оформлено нормально». Я поверила. Глупо, да?
— На Колю, — сказала я. — Конечно, на Колю.
— Ну вот, — свекровь довольно кивнула. — Значит, квартира сыночкина. А сыночкина квартира — значит, моя. Потому что я его мать. И никто меня отсюда не выгонит, поняла?
Она ткнула в меня вилкой. С картошки капнуло масло на пол. Я смотрела на это пятно и считала про себя до десяти. Один. Два. Три. Не помогло.
— Мам, ну зачем ты сразу так? — Коля подал голос. — Света же не против. Правда, Свет?
Он посмотрел на меня с мольбой. Он всегда так смотрел. Будто я была обязана спасать его от его же матери. Будто это я создавала проблемы, а не она.
Я промолчала. Пошла в спальню, закрыла дверь и села на кровать.
Вещи свекрови уже лежали на комоде. Мои духи были сдвинуты в сторону. На подушке — её вязаная кофта. Она успела разобрать сумки. Она успела выбрать лучшее место в шкафу. Она успела почувствовать себя хозяйкой.
Вечером мы ужинали вчетвером. Дети капризничали, потому что не привыкли есть жареную картошку на ночь. Свекровь кормила их с ложечки и приговаривала:
— Ой, бедненькие, мамка вас не кормит нормально, да? Бабушка теперь тут, бабушка всё исправит.
Я молча резала огурец на мелкие кусочки. Коля сидел с красными ушами и не поднимал глаз.
Ночью, когда все уснули, я вышла на кухню попить воды. Свекровь спала в детской. Я заглянула туда через щёлку. Она развалилась на кровати старшего сына, подоткнув под себя одеяло. Детские игрушки были скинуты на пол в кучу. Там лежал плюшевый заяц, которого пятилетний сын получил на день рождения. Заяц лежал вверх ногами.
Я вернулась в спальню, легла рядом с мужем и долго смотрела в потолок.
— Коль, — сказала я шёпотом. — Когда она уедет?
— Ну Свет, ну дай человеку обжиться, — он не открывал глаз. — Она же мама. Не выгонять же её на улицу.
— А мы? Мы что, будем жить втроём в одной комнате с детьми?
— Поживём немного. Перетерпим.
Он повернулся на другой бок и засопел. Через минуту он уже спал. А я лежала и слушала, как в детской храпит свекровь. Храп был громкий, с присвистом. Он разносился по всей квартире.
В три часа ночи я поняла, что не засну. Встала, надела джинсы, вышла на лестничную клетку. Села на подоконник и закурила. Хотя бросила курить два года назад.
Напротив нашего дома стояла многоэтажка с зелёными балконами. В одном окне горел свет. Кто-то тоже не спал. Может быть, у кого-то тоже поселилась свекровь и теперь он не знал, что делать.
Я докурила, затушила бычок о бетонную стену и пошла обратно.
Но прежде чем открыть дверь, я сделала одну вещь. Я достала телефон и в поисковой строке набрала: «заказать выписку из ЕГРН на квартиру».
Мне нужно было знать правду. Не то, что говорила свекровь. Не то, на что надеялся Коля. А настоящую правду. Кому на самом деле принадлежат эти стены.
Я нажала «заказать».
Утром я проснулась от того, что кто-то включил телевизор на полную громкость. Я открыла глаза и сначала не поняла, где нахожусь. Потом вспомнила. Свекровь. Детская. Халат. Снова свекровь.
Коля уже ушёл на работу. Он уходил тихо, чтобы не разбудить меня. Или чтобы не разбудить маму? Я не знала. Рядом на подушке лежала записка: «Свет, не ссорься с мамой. Пожалуйста». Я смяла записку и бросила на пол.
Телевизор орал из зала. Какое-то ток-шоу про измены и ДНК-тесты. Свекровь любила такое. Она могла смотреть эти передачи часами и комментировать каждую историю: «Вот дура, вот дура, зачем рожала от козла».
Я встала, накинула халат. Свой халат. Он висел на спинке стула. Свекровь сняла его ночью и бросила на пол. Я нашла его утром в углу спальни, мятным и в кошачьей шерсти. Кошка Маня спала на нём, свернувшись калачиком.
Я надела халат, вышла на кухню и включила чайник.
Детей ещё не было. Я отводила их в сад в семь тридцать, а сейчас было только восемь. Я успела. Я успела отвести их до того, как свекровь проснулась. Это был маленький подвиг.
На кухне царил хаос. Свекровь за ночь успела переставить все банки с крупами. Она передвинула их на верхнюю полку, куда я не доставала без табуретки. Моя любимая гречка теперь лежала где-то за солью. Я не могла её найти.
— Доброе утро, — сказала я, когда свекровь вышла из зала.
— Доброе, доброе, — она зевнула и потянулась. — Спишь долго, Света. Я уже в пять встала. Телевизор посмотрела. Порядок навела.
— Какой порядок?
— А вот такой. Всё на свои места положила. У вас, молодых, всё не по-людски. То соль тут, то сахар там. Ничего не найдёшь.
Я промолчала. Налила чай, села за стол. Телефон завибрировал. Пришло уведомление: «Ваш заказ готов. Выписка из ЕГРН доступна для скачивания».
Сердце забилось быстрее. Я открыла файл. Экран телефона был маленьким, и я щурилась, читая мелкий шрифт. Свекровь стояла у плиты и жарила яичницу. Три яйца. Колбаса. Масло шипело.
— Ты чего там смотришь? — спросила она, не оборачиваясь. — Опять в телефоне сидишь. Детьми бы занялась.
— Дети в саду.
— В саду? — свекровь резко обернулась. — А почему в саду? Я же дома. Я бы с ними посидела. Зачем деньги платить?
— Дети ходят в сад каждый день. Это не обсуждается.
— Ой, смотри какая командирша, — свекровь перевернула яичницу. — Сынок мой молчит, а она командует. Квартира чья, интересно?
Я подняла глаза от телефона.
— Квартира Колина, вы сами сказали.
— Ну и правильно говорю. Колина — значит моя. Потому что я его родила. А ты кто? Ты никто. Ты пришла, пожила, детей нарожала. А теперь думаешь, что хозяйка?
— Нина Ивановна, я не думаю, что я хозяйка. Я думаю, что это наш общий дом.
— Общий? — свекровь засмеялась. Она смеялась громко и противно. — Общий бывает только туалет в коммуналке. А тут квартира. И она моя. И я здесь буду жить. До самой смерти.
Я встала из-за стола, вышла в спальню и закрыла дверь. Руки дрожали. Я открыла выписку из ЕГРН снова.
В документе было всё. Номер квартиры. Адрес. Площадь. Кадастровый номер. И раздел «Правообладатели».
Я прочитала первый раз. Не поняла. Прочитала второй раз. Кровь отхлынула от лица.
В графе «Правообладатель» стояла фамилия. Но не Колина. И не моя. Там была фамилия деда. И ещё одна фамилия. Женская. «Право собственности: 1/2 доля — Белов Григорий Ильич (дед). 1/2 доля — Белова Елена Григорьевна».
Лена. Елена Григорьевна. Это была сестра Коли. Его родная сестра. Она уехала в Германию десять лет назад. Коля никогда о ней не говорил. Я думала, они просто не общаются. А оказалось, у неё была половина квартиры.
Но это было не всё.
Внизу документа мелким шрифтом было написано: «Свидетельство о праве на наследство по завещанию. Белов Григорий Ильич скончался 12 марта 2018 года. Наследником всего имущества, включая долю в квартире, назначена Белова Елена Григорьевна».
Я перечитала эту строчку пять раз.
Дед умер шесть лет назад. Он оставил квартиру не Коле. Не свекрови. Он оставил квартиру Лене. Полностью. Вся квартира принадлежала теперь Лене. Коля не имел к ней никакого отношения. Ни квадратного метра.
Я вышла из спальни. Свекровь сидела на кухне и доедала яичницу. Перед ней стояла кружка с чаем. Она макала хлеб в желток и чавкала.
— Нина Ивановна, — сказала я тихо. — Вы знали, что квартира не Колина?
Она перестала жевать.
— Чего?
— Квартира не Колина. Она принадлежит Лене. Сестре Коли. Полностью.
Свекровь положила хлеб. Она смотрела на меня так, будто я сказала, что земля плоская.
— Ты чего несёшь? — голос её стал низким и опасным. — Квартира дедова. Дед — отец Коли. Значит, Колина.
— Дед умер в 2018 году. Он оставил всё Лене. По завещанию.
— Не было никакого завещания! — свекровь вскочила из-за стола. Стул упал. Кружка опрокинулась, чай залил скатерть. — Дед обещал эту квартиру Коле! Он сказал: «Коля, это тебе». Я слышала своими ушами!
— Но документы говорят другое. Я заказала выписку. Вот, смотрите.
Я протянула ей телефон. Свекровь выхватила его, приблизила к лицу. Она не носила очки, хотя видела плохо. Она щурилась, водила пальцем по экрану, читала по слогам.
— Елена Белова, — прошептала она. — Это Ленка. Эта сука. Эта… — она запнулась, подбирая слово. — Эта гадина. Она обманула деда. Она подсунула ему завещание, когда он уже в уме был не твёрд. Я знаю. Я всегда знала.
— Вы знали? — я почувствовала, как внутри всё холодеет. — Вы знали, что квартира не ваша?
— Квартира наша! — заорала свекровь. — Мы здесь жили. Коля здесь вырос. А эта Ленка уехала в свою Германию и забыла про всех. А теперь является? Нет, милая. Так не бывает.
Она швырнула телефон на стол. Телефон отскочил и упал на пол. Я подняла его. Экран треснул в правом верхнем углу.
— Нина Ивановна, вы не имеете права здесь жить. Вы не собственник. Коля не собственник. Я не собственник. Собственник — Лена.
— А ты закрой рот! — свекровь подошла ко мне почти вплотную. От неё пахло жареным маслом и потом. — Ты кто такая, чтобы мне указывать? Ты никто. Ты пришла, расползлась по моей квартире, детей настроила против меня. А теперь хочешь выгнать?
— Я не хочу вас выгнать. Я хочу, чтобы мы жили по закону.
— Закон! — свекровь сплюнула. Прямо на пол. На линолеум, который я мыла вчера с содой. — Ты мне будешь про закон рассказывать? Я старше тебя. Я жизнь прожила. Я знаю, что если человек живёт в квартире и прописан, его никто не выгонит. А я прописана. Поняла? Прописана.
Я не знала, прописана она или нет. Коля никогда не говорил. Я сама была прописана в этой квартире. И дети тоже. Мы все были здесь прописаны. И если свекровь тоже имела регистрацию…
— Когда вы прописались? — спросила я.
— А тебе какая разница? Давно. Ещё при деде. Он сам меня прописал. Сказал: «Нина, ты теперь наша». И я останусь. И никто меня не выкинет. Поняла?
Она ушла в детскую и громко хлопнула дверью.
Я осталась стоять на кухне. Чай засох на скатерти. Яичница остыла на тарелке. Кошка Маня запрыгнула на стол и начала вылизывать разлитый чай.
Я взяла телефон, стёрла жирные следы пальцев свекрови и открыла контакты. Я не знала номер Лены. Я никогда с ней не общалась. Но у Коли был её номер. Я видела однажды, как он кому-то писал в ватсапе. Аватарка была женская, на фоне Бранденбургских ворот.
Я зашла в ватсап мужа. Пароль от его телефона я знала. Он был везде одинаковый: дата рождения сына. 1805. Телефон мужа лежал на тумбочке в спальне.
Я взяла его.
Ватсап открылся. Я нашла чат с именем «Лена». Последнее сообщение было отправлено год назад. Коля написал: «С днём рождения». Лена ответила: «Спасибо, брат».
Я нажала вызов.
Гудки. Долгие, тяжёлые гудки. Потом щелчок. Женский голос, чуть хриплый, с лёгким акцентом:
— Алло?
— Лена? — спросила я. — Это Света. Жена Коли.
— Света? — голос удивился. — Что-то случилось?
— Случилось, — сказала я. — Приехала ваша мама. И говорит, что квартира теперь её.
Лена засмеялась. Коротко, без радости.
— Какая квартира? Моя квартира?
— Да. Которая на улице Строителей.
— Слушай, Света, — Лена говорила медленно, будто объясняла ребёнку. — Та квартира принадлежит мне. Вся. С 2018 года. Я не знаю, что там делает мама. Но я позвоню адвокату сегодня же.
— Она говорит, что прописана.
— Пусть говорит. Прописка не даёт права собственности. Я пришлю официальное письмо. Пусть выселяется.
— Лена, у нас дети. Мы все там прописаны. Куда нам идти?
Лена помолчала.
— Это не мои проблемы, Света. Квартиру я продаю. В следующем месяце приезжаю с риелтором. Кого там не будет — того не жалко.
Она положила трубку.
Я смотрела на тёмный экран и слышала, как за дверью детской свекровь включила телевизор. Снова ток-шоу. Снова про измены.
Следующие две недели превратились в ад.
Я не узнавала свой дом. Каждое утро начиналось одинаково. В шесть часов свекровь включала телевизор. Не на минимум, а на полную мощность. Она делала это специально, чтобы никто не спал. Она говорила: «В деревне в пять уже все на ногах. А вы, городские, разленились».
Я перестала готовить. Потому что, когда я входила на кухню, свекровь уже стояла у плиты. Она жарила, парила, варила. Но еду не делила. Она готовила только для себя и для Коли. Мне оставляла пустую кастрюлю с пригоревшим дном.
— А ты чего хочешь? — спрашивала она, когда я заглядывала в холодильник. — Сама готовь. Я тебе не прислуга.
Я готовила себе отдельно. Но продукты исчезали. Пачка масла, которую я купила вчера, утром лежала пустая. Сыр, который я спрятала в ящик для овощей, оказывался нарезанным тонкими ломтиками на тарелке свекрови.
— Нина Ивановна, это мой сыр, — сказала я однажды.
— А чего ты на него бирку повесила? — ответила свекровь. — Общий холодильник. Всё общее. Или ты жадная?
Жадной была она. Она прятала свои конфеты в тумбочке у кровати. Она запирала шкаф, где лежали её лекарства, на маленький висячий замок. Я видела этот замок, когда проходила мимо. Золотистый, блестящий. Ключ она носила на шее, вместе с крестиком.
Дети стали капризными. Они не понимали, почему бабушка, которая раньше приезжала на два часа с подарками, теперь живёт у них в комнате. Пятилетний сын Дима спросил меня вечером:
— Мама, а когда бабушка уедет? Она забрала моего зайца.
— Какого зайца?
— Который на кровати лежал. Она сказала, что теперь это её заяц.
Я зашла в детскую. Свекровь смотрела телевизор, лёжа на кровати сына. Плюшевый заяц лежал у неё под головой вместо подушки. Я взяла зайца.
— Это Димына игрушка, — сказала я.
— Ой, подумаешь, — свекровь даже не повернулась. — Мне просто полежать. Заяц мягкий. А Диме я нового куплю. Если, конечно, ты дашь мне денег.
— Каких денег?
— Ну не на свои же мне покупать. Я пенсионерка. У меня пенсия маленькая. Ты работаешь, ты и плати.
Я вышла из детской, отдала зайца сыну и закрылась в спальне.
Коля возвращался с работы поздно. Он делал вид, что ничего не замечает. Он улыбался, садился ужинать, разговаривал с мамой о погоде и о ценах на гречку. Он не видел, как я стираю его рубашки вручную, потому что свекровь заняла стиральную машину своими тряпками. Он не слышал, как она говорит мне: «Ты мужа не кормишь нормально, он у меня худой как щепка».
Однажды я не выдержала.
Это случилось в субботу. Коля был дома. Он сидел на диване, листал ленту в телефоне. Свекровь мыла посуду и громко пела. Она пела шансон. Про «Владимирский централ». Дети играли в коридоре в машинки.
Я подошла к мужу.
— Коля, нам надо поговорить.
— О чём?
— О твоей матери.
Он напрягся. Я видела, как побелели его костяшки пальцев, сжимающих телефон.
— Свет, ну не начинай. Выходной же.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Твоя мать выгнала меня с кухни. Она спит на кровати Димы. Она назвала меня жадной, потому что я не хочу, чтобы она ела мой сыр. Когда это закончится?
— Она поживёт и уедет, — Коля не смотрел на меня.
— Куда она уедет? Она продала свою квартиру в области. Ей некуда ехать.
— Ну значит, поживёт дольше.
— Коля! — я повысила голос. — Ты вообще слышишь себя? Она сказала, что квартира её. Она считает себя хозяйкой. А ты молчишь.
— А что я должен сделать? — он наконец поднял глаза. В них была усталость. И злость. Но не на мать. На меня. — Выгнать её на улицу? Она мать. Она родила меня. Она меня кормила, поила, одевала. А ты… ты хочешь, чтобы я стал неблагодарной свиньёй?
— Я хочу, чтобы ты стал мужчиной, — сказала я. — И защитил свою семью.
— Моя семья — это мама и ты. И дети.
— Нет, Коля. Твоя семья — это я и дети. А мама — это твоя родственница. Она должна жить отдельно.
С кухни донёсся звон разбитой тарелки. Свекровь специально уронила её. Она всё слышала.
— Ой, разбила, разбила, — запричитала она. — Нервы ни к чёрту. Всё из-за того, что меня не уважают в собственном доме.
Она вышла из кухни с полотенцем в руках. Глаза её блестели. Она была готова к бою.
— Сынок, ты слышал, что она сказала? — свекровь кивнула в мою сторону. — Она сказала, что я не семья. Я, мать, которая ночей не спала, когда ты болел. Я, которая последний кусок отдавала. А эта… эта хочет меня вышвырнуть.
— Мам, никто тебя не вышвыривает, — Коля встал с дивана.
— Вышвыривает! Я слышала! — свекровь схватилась за сердце. Это был её коронный номер. Она делала это каждый раз, когда не могла победить в споре. — Ой, сердце, сердце. Коля, таблетку дай. Валерьянку. А то умру прямо здесь, на этом пороге.
Коля побежал в аптечку. Свекровь посмотрела на меня. Она улыбалась. Открыто, нагло, победно. Она знала, что выиграла этот раунд.
Вечером Коля подошёл ко мне. Он был мрачный.
— Свет, ты должна извиниться перед мамой.
— Я? Извиниться?
— Ты на неё накричала. У неё сердце больное. Ты могла её убить.
— Коля, она играет. Ты что, не видишь?
— Я вижу, что моя жена не уважает мою мать, — он сказал это холодно, чужим голосом. — Если так пойдёт дальше, я не знаю, будем ли мы вместе.
Он ушёл на кухню, к маме. Я осталась одна в спальне.
Кошка Маня запрыгнула на кровать, свернулась клубком у моей ноги. Я гладила её и думала. Не о Коле. Не о свекрови. О Лене.
Лена сказала, что приедет через месяц. Но месяц ещё не прошёл. А Лена не звонила. Я написала ей в ватсап: «Лена, когда приедете?». Она прочитала через два часа. Не ответила.
На следующее утро я решила действовать сама.
Я оделась, накрасилась. В первый раз за две недели. Свекровь сидела на кухне и пила чай.
— Ты куда это вырядилась? — спросила она.
— К нотариусу, — сказала я.
— Зачем?
— Хочу узнать, можно ли выписать человека из квартиры, если он не собственник.
Свекровь поперхнулась чаем. Она закашлялась, замахала руками. Её лицо покраснело.
— Ты… ты что задумала?
— Ничего. Просто хочу знать свои права.
— Свои права? — свекровь встала. — У тебя здесь нет никаких прав! Ты никто! Ты пришла, когда всё уже было готово! Квартира, муж, дети — всё готовое! А я это всё создавала! Я!
Она схватила кружку и швырнула её в стену. Кружка разбилась. Чай потёк по обоям. Осколки полетели в разные стороны. Один осколок попал мне в ногу, чуть выше щиколотки. Стало больно. Я посмотрела вниз. Кровь. Капля упала на пол.
— Ты порезала меня, — сказала я спокойно.
— Сама виновата! — крикнула свекровь. — Нечего меня бесить!
Я не стала перевязывать ногу. Я вышла из квартиры в тапках, с голой щиколоткой, по которой текла кровь. Я спустилась на первый этаж, вышла на улицу и села на лавочку у подъезда.
Соседка, тётя Зина из сорок пятой квартиры, курила на скамейке рядом.
— Света, ты чего? — спросила она. — Нога в крови.
— Свекровь кружку бросила.
— Опять? — тётя Зина покачала головой. — Я слышу, как она орёт. У меня стены тонкие. Света, ты бы вызвала кого. Участкового, что ли.
— А что участковый сделает?
— А то и сделает. Семейный скандал. Составят протокол. Ей будет неповадно.
Я задумалась. Тётя Зина была права. Но вызывать полицию на мать мужа — это значило объявить войну окончательно. Коля никогда мне этого не простит.
Но Коля уже не простил бы мне ничего. Я поняла это в тот момент, когда сидела на лавочке и смотрела на свою окровавленную ногу.
Я достала телефон. Треснутый экран блеснул на солнце. Я набрала номер.
— Алло, — сказала я. — Это участковый пункта номер четырнадцать? Мне нужна помощь. Меня ударили в моей собственной квартире. Нет, не грабители. Свекровь. Да, я хочу написать заявление.
Я продиктовала адрес. Улица Строителей, дом двадцать четыре, квартира семь.
Потом я набрала другой номер. Лене.
— Света? — голос Лены был сонным. В Германии было раннее утро.
— Лена, вы сказали, что приедете через месяц. Но я больше не могу. Ваша мать крушит квартиру. Она сегодня бросила в меня кружку. Я вся в крови.
— Что? — Лена проснулась мгновенно. — Она что, сумасшедшая?
— Похоже на то.
— Слушай меня внимательно, — голос Лены стал жёстким, деловым. — Я прилечу через три дня. Во вторник. В одиннадцать утра я буду у нотариуса. Потом с риелтором приеду в квартиру. Сделай так, чтобы все были дома.
— Зачем?
— Чтобы я могла сказать это в лицо. Всем. Квартира моя. Я её продаю. И никто не имеет права там находиться.
— Лена, у нас дети. Куда мы?
— Это не моя забота, Света. Извини. Но я больше не могу терпеть, чтобы моей недвижимостью пользовались без спроса.
Она положила трубку.
Я сидела на лавочке и смотрела на своё отражение в тёмном окне первого этажа. Растрёпанная, бледная, в тапках, с запёкшейся кровью на ноге.
Через двадцать минут подъехала машина участкового. Из неё вышел молодой лейтенант с усталым лицом. Он посмотрел на меня, на ногу, на тапки.
— Светлана? Это вы звонили?
— Я.
— Пойдёмте, разберёмся.
Мы поднялись на лифте. Я нажала кнопку звонка. Дверь открыл Коля. Он был бледный.
— Ты полицию вызвала? — спросил он шёпотом.
— Вызвала.
— Ты дура, Света. Ты дура.
— Лейтенант, проходите, — я посторонилась. — На кухне сидит женщина, которая напала на меня с кружкой.
Участковый зашёл. Свекровь сидела на кухне, поджав губы. Осколки кружки всё ещё валялись на полу. Чай засох на обоях.
— Гражданка Белова? — спросил участковый.
— Я не Белова, я Петрова, — отрезала свекровь. — Нина Ивановна Петрова.
— Гражданка Петрова, ваша невестка утверждает, что вы нанесли ей телесные повреждения.
— Она сама себе их нанесла, — свекровь скрестила руки на груди. — Она истеричка. Меня провоцирует. Хочет выжить из квартиры.
— Это ваша квартира? — спросил участковый.
— Квартира сына. А сын мой. Значит, моя.
Лейтенант повернулся ко мне.
— Светлана, а чья квартира на самом деле?
— Собственник — сестра мужа, Елена Белова. Она живёт в Германии. У меня есть выписка из ЕГРН.
— Покажите.
Я достала телефон, открыла файл. Участковый внимательно прочитал, кивнул.
— Гражданка Петрова, — сказал он. — Вы не имеете права здесь находиться без согласия собственника. Вы прописаны?
— Прописана!
— Когда?
— Давно! Ещё при деде.
— Придётся выписываться, — участковый говорил спокойно, будто объяснял, как переходить дорогу. — Собственник может потребовать вашего выселения через суд. А если вы оказываете сопротивление и применяете насилие, это уголовная статья.
Свекровь побледнела. В первый раз я видела её по-настоящему испуганной.
— Какая статья? — прошептала она.
— Статья сто шестнадцатая. Побои. Или сто пятнадцатая — умышленное причинение лёгкого вреда здоровью. Светлана, вы хотите писать заявление?
Я посмотрела на свекровь. Потом на Колю. Потом на свои тапки, испачканные кровью.
— Не хочу, — сказала я. — Но хочу, чтобы она знала: следующий раз я напишу.
Участковый составил акт о семейном скандале. Свекровь подписала бумагу, что обязуется не применять насилие. Коля стоял в углу и молчал.
Когда участковый ушёл, свекровь закрылась в детской и не выходила до вечера.
А я села на кухню, перевязала ногу бинтом и начала собирать документы. Свидетельства о рождении детей. Свой паспорт. Свидетельство о браке.
Я не знала, что будет во вторник. Но знала одно: к приезду Лены я должна быть готова.
Вторник наступил быстрее, чем я ожидала.
Я почти не спала три ночи. В воскресенье свекровь объявила бойкот. Она не выходила из детской. Она не разговаривала со мной. Она даже не смотрела в мою сторону. Но она говорила с Колей. Я слышала их разговоры через стенку.
— Сынок, она хочет меня в тюрьму посадить, — голос свекрови был тихим, жалобным, плаксивым. — Она полицию вызвала. На мать родную. Ты представляешь?
— Мам, ты сама бросила в неё кружку, — голос Коли был усталым. Даже не голос, а тень голоса.
— А она меня довела! Она меня специально провоцирует. Хочет, чтобы я сорвалась. Чтобы меня посадили, а она квартиру забрала.
— Квартира не наша, мам. Я проверил.
Тут я замерла. Коля проверил? Когда? Я не знала, что он заказал выписку. Может быть, после того, как пришёл участковый. Может быть, он наконец-то открыл глаза.
— Не наша, значит, ничья, — свекровь зашмыгала носом. — А если ничья, то пусть достанется тому, кто в ней живёт. По праву пользования.
— Так не работает, мам.
— А как работает? Скажи мне, как работает? Я всю жизнь положила на эту семью. На деда твоего, на тебя. А теперь меня хотят выкинуть, как старую кошку.
Кошка Маня в этот момент сидела у меня на коленях. Я гладила её и думала, что свекровь не права хотя бы в одном. Старую кошку жалко. Её — нет.
В понедельник я не пошла на работу. Взяла отгул. Мне нужно было подготовиться. Я позвонила в сад, сказала, что детей сегодня заберёт папа. Я не знала, заберёт ли. Но выбора не было.
Я убрала квартиру. Не потому, что хотела угодить свекрови. А потому, что не хотела, чтобы Лена видела этот бардак. Я вымыла полы, протёрла пыль, сложила разбросанные вещи. Свекровь сидела в детской и смотрела, как я работаю. Она не помогала. Она даже не предложила.
— Чего это ты вдруг? — спросила она. — Гостей ждёшь?
— Жду, — сказала я. — Лену.
Свекровь побледнела. Я видела, как её лицо сначала стало белым, потом серым, потом зелёным.
— Какую Лену?
— Елену Григорьевну. Собственницу этой квартиры.
— Она не приедет, — свекровь замотала головой. — Она в Германии. У неё там жизнь. Работа. Она не помнит про нас.
— Она помнит. И она приедет. Завтра в одиннадцать утра.
Я сказала это и вышла из детской. За спиной услышала, как свекровь начала часто и тяжело дышать. Мне показалось, что сейчас она снова схватится за сердце. Но нет. На этот раз обошлось.
Коля вернулся с работы поздно. Я ждала его на кухне. Он вошёл, бросил ключи на тумбочку, сел напротив.
— Свет, — сказал он. — Мама мне рассказала.
— Что рассказала?
— Что Лена приезжает.
— Это не мама рассказала. Это я сказала.
— Зачем ты её позвала? — Коля смотрел на меня с болью. — Ты хочешь разрушить нашу семью?
— Коля, — я положила руки на стол. — Твоя мама уже разрушила нашу семью. Я просто ставлю точку.
— Мы останемся без квартиры.
— У нас и так нет квартиры. У нас есть временное жильё, в котором мы не хозяева.
— И куда мы пойдём? С детьми? С двумя детьми?
— Я сниму комнату. Или студию. Что-нибудь найду.
— А я?
— А ты, Коля, оставайся с мамой. Выбирай.
Он замолчал. Он смотрел на свои руки, на стол, на чайник. Он смотрел куда угодно, только не на меня.
— Ты не можешь так поступить, — прошептал он.
— Я уже так поступила. Завтра всё решится.
Я встала и ушла в спальню. Коля остался на кухне. Он сидел там до двух часов ночи. Я слышала, как он иногда вздыхал. Как открывал холодильник и снова закрывал. Как включал воду и выключал.
Он не пришёл ко мне. Он лёг на диване в зале.
Утром я встала в шесть. Дети ещё спали. Я приготовила им завтрак, сложила в пакеты сменную одежду, игрушки, паспорта. Я подготовилась к тому, что после разговора с Леной нам, возможно, придётся уйти.
В девять я разбудила детей, одела, накормила. Свекровь не выходила из детской. Я слышала, как она ходит из угла в угол. Шаркает тапками. Бормочет что-то под нос.
В десять я отправила детей к соседке, тёте Зине. Тётя Зина была женщиной доброй, беззлобной. Она взяла детей с радостью. Сказала: «Сиди, Света, разбирайся. Я за ними присмотрю».
В половине одиннадцатого приехал Коля. Он был с работы? Или просто ходил по улице? Я не знала. Он выглядел плохо. Глаза красные, щетина на лице, рубашка мятая.
— Она уже здесь? — спросил он.
— Ещё нет.
— Может, не приедет?
— Приедет.
Ровно в одиннадцать раздался звонок в дверь.
Я пошла открывать. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовала удары в горле. Я открыла дверь.
На пороге стояла Лена.
Я не видела её никогда вживую. Только на фото в ватсапе. Она была выше меня, худощавая, с короткой стрижкой и строгим лицом. На ней было чёрное пальто и дорогие ботинки. В руках — кожаная папка с документами.
— Света? — спросила она.
— Да. Проходите.
Лена вошла. За ней — мужчина в сером костюме. Риелтор. Я поняла это сразу по его цепкому взгляду и зажатому в руке планшету.
— Это Олег Викторович, — представила Лена. — Он будет заниматься продажей.
— Здравствуйте, — кивнул риелтор.
Из зала вышел Коля. Он остановился в дверях, сложил руки на груди.
— Лена, — сказал он. — Зачем ты приехала?
— Затем, Коля, — Лена говорила спокойно, без злости. — Что эта квартира принадлежит мне. И я хочу ею распоряжаться.
Из детской выскочила свекровь.
Она была в бигудях. В старом халате, который я подарила ей на прошлый Новый год. В тапках на босу ногу. Она выглядела жалко и смешно одновременно. Но в глазах её горел огонь.
— Ленка! — закричала она. — Ты приехала! Приехала, чтобы выгнать родную мать на улицу?
— Здравствуйте, мама, — Лена не повысила голос. — Я приехала не выгонять. Я приехала продавать квартиру.
— Не смей! — свекровь подбежала к Лене. — Не смей продавать! Это наш дом! Я здесь тридцать лет живу!
— Мама, вы здесь живёте тридцать лет. Но вы здесь не собственник. Никогда не были. Сначала квартира принадлежала деду. Потом, по завещанию, мне. Вы не имеете никакого права здесь находиться.
— Я имею право! Я прописана!
— Прописка не даёт права собственности, — вмешался риелтор. Он говорил тихо, но твёрдо. — Вы можете быть прописаны хоть сто лет. Но если собственник требует освободить помещение, вы обязаны это сделать в течение тридцати дней.
— А я не сделаю! — свекровь топнула ногой. — Не сделаю! Меня только через труп вынесут!
Лена вздохнула. Она открыла кожаную папку, достала несколько листов.
— Вот, мама. Это официальное уведомление о выселении. Вы его получите сегодня. У вас есть месяц, чтобы найти новое жильё.
Свекровь схватила бумаги, смяла их и швырнула на пол.
— Ты не имеешь права! Я мать! Я тебя родила!
— И поэтому я даю вам месяц, а не неделю, — Лена не моргнула глазом. — Это больше, чем вы заслуживаете.
Коля стоял в углу и молчал. Я смотрела на него. Он смотрел на мать. Мать смотрела на Лену. В комнате повисла тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом.
Потом свекровь повернулась ко мне.
— Это ты всё устроила, — прошипела она. — Ты, сука. Ты позвала эту гадину. Ты хочешь меня выжить.
— Я хочу, чтобы в моём доме был порядок, — сказала я. — А с вами, Нина Ивановна, порядка не бывает.
— Пошла вон! — закричала свекровь. — Вон из моей квартиры!
— Не из вашей, — Лена перебила её. — Из моей. И если кто-то отсюда уйдёт, то это вы, мама.
Свекровь замерла. Её лицо исказилось. Сначала гневом. Потом обидой. Потом чем-то, похожим на страх.
— Коля, — прошептала она. — Коля, заступись.
Коля поднял голову. Он посмотрел на мать. Потом на Лену. Потом на меня.
— Мам, — сказал он тихо. — Надо съезжать.
Свекровь охнула. Она схватилась за стену, будто земля уходила у неё из-под ног.
— Что? — переспросила она. — Что ты сказал?
— Надо съезжать, мам. Квартира не наша. Лена права.
— Ты предатель, — свекровь зашаталась. Я подумала, что сейчас она упадёт. Но она удержалась. — Ты предал мать. Ради кого? Ради этой? — она ткнула в меня пальцем. — Ради этой стервы?
— Ради себя, мам. Я устал. Я больше не могу.
Коля развернулся и ушёл в спальню. Через минуту он вышел с рюкзаком. Он бросил его на пол, начал складывать вещи. Носки, футболки, зарядку.
— Ты куда? — спросила свекровь.
— С тобой, мам. Куда ж я без тебя? Ты же умрёшь без меня.
Он говорил это с такой горечью, что у меня сжалось сердце. Я понимала, что он выбирает не мать. Он выбирает привычку. Он выбирает страх перед свободой.
Лена подошла ко мне.
— Света, — сказала она тихо. — Тебе тоже придётся съехать. Я продаю квартиру. Через месяц здесь будут новые хозяева.
— Я знаю, — сказала я. — Я уже собрала документы. Детей заберу сегодня. Комнату я сняла. Маленькую, но свою.
— Держись, — Лена положила руку мне на плечо. — Ты сильная.
Я хотела ответить, но не успела.
Свекровь зашла в детскую и начала собирать вещи. Она плакала. Она не выла, не кричала. Она плакала тихо, беззвучно. Слёзы текли по её щекам, смешивались с пудрой и капали на пол.
Она вышла из детской с узлом в руках. Тем самым узлом в цветочек, с которым она приехала две недели назад.
— Я вернусь, — сказала она. — Вы ещё пожалеете.
— Не вернётесь, — Лена покачала головой. — Я поменяю замки сегодня же.
Свекровь посмотрела на меня. В последний раз. В её глазах была ненависть. Чистая, незамутнённая ненависть.
— Ты разрушила семью, — сказала она.
— Нет, — ответила я. — Это вы разрушили. Я просто не стала чинить.
Коля вышел из спальни с рюкзаком. Он не посмотрел на меня. Он прошёл мимо, будто меня не существовало. Он взял мать под руку и повёл к двери.
— Пока, Света, — сказал он, не оборачиваясь.
— Прощай, Коля, — ответила я.
Дверь закрылась.
Я стояла в пустой прихожей. Лена разговаривала с риелтором о сроках продажи. Я слышала их голоса, но не понимала слов. В голове был белый шум.
Я прошла на кухню. Села на тот самый стул, на котором сидела две недели назад, когда свекровь впервые переступила порог. Я смотрела на пустую тарелку, на холодный чайник, на кошку Маню, которая спала на подоконнике.
Телефон завибрировал. Сообщение от тёти Зины: «Дети у меня. Всё хорошо. Ты как?»
Я ответила: «Всё кончено. Сейчас заберу».
Я встала, прошла в спальню. Собрала свои вещи. Документы. Детские игрушки. Плюшевого зайца, которого свекровь так и не вернула. Я взяла его, прижала к груди.
Потом я вышла на лестничную клетку. Там всё ещё пахло табаком. Я сама курила здесь две недели назад. Казалось, что прошла вечность.
Я спустилась на первый этаж, вышла на улицу. Солнце светило ярко. Во дворе играли дети. Где-то лаяла собака. Жизнь продолжалась.
Я достала телефон, набрала номер риелтора, который нашла в интернете ещё вчера.
— Алло, — сказала я. — Я по поводу комнаты. Можно посмотреть сегодня вечером?
— Да, приезжайте, — ответил женский голос.
— Я приеду.
Я нажала отбой. Посмотрела на окна своей квартиры. Седьмой этаж. Шторы задёрнуты. Там, внутри, Лена ходила с планшетом и считала квадратные метры.
Я развернулась и пошла к подъезду тёти Зины.
За спиной хлопнула дверь. Кто-то вышел. Я обернулась. На лавочке сидела свекровь. Одна. Без Коли. Она сидела с узлом на коленях и смотрела в одну точку. Бигуди вывалились, халат расстегнулся. Она была похожа на птицу, у которой отобрали гнездо.
Мне захотелось подойти. Сказать что-то. Может быть, извиниться. Может быть, помочь.
Но я не подошла.
Я вспомнила свой халат, в котором она ходила без спроса. Кружку, брошенную в стену. Кровь на своей ноге. Плюшевого зайца, который лежал у неё под головой.
Я не подошла.
Я пошла к тёте Зине. За детьми. За своей новой, чужой, но честной жизнью.