Будильник пиликнул в шесть пятнадцать, и Валентина Сергеевна успела нажать кнопку до второго сигнала — иначе разбудит Игоря за стенкой, а ему в офис только к десяти. Поясница отозвалась знакомым тянущим, когда она спустила ноги на холодный линолеум.
На кухне с вечера стояла кастрюлька — три ложки манки, стакан молока, щепотка соли. Артёмка ел только без комочков. Если попадался хоть один — выплёвывал и закатывал концерт минут на сорок.
Она поставила кастрюльку на огонь и начала помешивать сразу, не дожидаясь, пока закипит. Так учила её ещё мама — лет пятьдесят назад, в другой жизни, где у Валентины Сергеевны были свои планы.
— Бабуль, а чего ты опять с нами едешь? — Артёмка пинал ногой бордюр, пока она застёгивала ему курточку. — Мама сказала, ты с нами в зоопарк только потому что у неё работа.
— Потому что я тебя люблю, рыбонька.
— А мама говорит, потому что иначе садик дорого.
Она затянула липучку чуть туже, чем надо. Мальчик пискнул. Извинилась, поправила.
В трамвае было тесно. Артёмка засел у окна, а Сонечка — четыре года, бантики набок — устроилась у бабушки на коленях и принялась перебирать пуговицы на её кофте. Кофта была старая, ещё дочкина, лет двенадцать назад. Дочка, Лена, давно выросла, вышла замуж за Игорёшу из соседнего подъезда, родила Артёмку, потом Сонечку, и теперь жила в трёшке через два квартала. Удобно.
— Ба, а ты сегодня к нам или мы к тебе? — спросила Сонечка.
— К вам, рыбонька. У вас же сегодня логопед, помнишь?
— А завтра?
— И завтра.
— А послезавтра?
Валентина Сергеевна не ответила. Послезавтра суббота — значит, в бассейн с Артёмкой, потому что у Лены маникюр, у Игоря футбол с мужиками, а малого одного не пустишь.
Дома — то есть у дочери, потому что свою однушку Валентина Сергеевна видела теперь только вечером, перед сном, — пахло жареным и пылью. Лена лежала на диване в халате и листала телефон.
— Мам, ты Сонин полдник возьмёшь? Я не успела. И за Тёмкой надо в три, я к косметологу записана.
— Возьму.
— И ужин если будет — ты молодец.
— Угу.
— И, мам, слушай, — Лена не отрывалась от экрана, — отмени ты этот свой санаторий. Куда ты летом одна попрёшься? В Кисловодске сейчас цены — закачаешься. Давай лучше осенью, или вообще на следующий год. Тёмке как раз в школу, нам тут руки нужны.
Валентина Сергеевна открыла рот и закрыла. Путёвку она брала сама, копила с октября по апрель, откладывая по три тысячи с пенсии. Семьдесят две тысячи — двенадцать дней, нарзанные ванны, прогулки по Курортному бульвару. Уже представляла, как идёт мимо Колоннады и пьёт ту самую воду из бюветной кружки.
— Лен, я уже оплатила.
— Ну сдай. Тебе же там делать нечего, ты одна, что ты, со старичками будешь сидеть? Мам, ну мам.
— Подумаю.
— Чего тут думать. Ты же нам нужна.
Сонечка теребила её за рукав:
— Ба, а ты же не уедешь? Ты же не уедешь, ба?
Спина болела всегда. С поясницы тянуло в правую ногу, и к вечеру нога деревенела так, что Валентина Сергеевна на кухне у дочери опиралась на стол, когда нарезала овощи. Месяц назад невропатолог в районной поликлинике посмотрел снимок и сказал что-то про защемление, выписал уколы и физио. Уколы она сделала. На физио не пошла — некогда было, у Сонечки на той неделе утренник.
— Мам, а можешь Тёмке ещё раз про букву «р» позаниматься? — крикнула Лена из ванной.
— Я уже два раза сегодня.
— Ну ещё разок. Логопед же сказал — закрепляем дома.
Валентина Сергеевна села на пол рядом с внуком — стулья он не любил для занятий, любил на ковре. Поясница тут же ответила. Она положила перед мальчиком карточки: рыба, ракета, ромашка.
— Тёма, давай. Ры-ба.
— Ыба.
— Язычок к нёбу. Ры.
— Ы.
— Ры-ба. Ры. Ры. Ры.
— Бабушк, я устал. Мне мультик можно?
Включила мультик. Пошла на кухню чистить картошку. Картошку чистила, а в голове — Кисловодск, Колоннада, нарзан. Звонила вчера в санаторий — сдать путёвку можно, но с удержанием тридцати процентов. То есть из семидесяти двух она получит обратно пятьдесят. Двадцать две тысячи — за то, что передумала. Точнее, за то, что её передумали.
Тот разговор она услышала случайно. Совсем случайно — пошла в детскую за Сониной кофточкой, потому что собирались гулять, а Лена в этот момент стояла на балконе и говорила по телефону. Балкон выходил в детскую через приоткрытую дверь.
— Свет, ну ты не понимаешь. Она же у меня бесплатная нянька, — Лена смеялась негромко, чтоб не услышали. — Реально, как домработница на полной ставке. Я бы такую тысяч за восемьдесят искала, а тут — мама. Конечно, корвалолом от неё пахнет иногда, бабушка же, но мы терпим. Терпим, Свет.
Валентина Сергеевна замерла с кофточкой в руке.
— Да я понимаю, что тяжело ей. Ну а кому легко? У неё пенсия двадцать одна, куда ей санатории. Мы ей и телефон оплачиваем, и продукты иногда. Не, ну она хорошая, ты не подумай. Просто... ну ты понимаешь. Ещё годик потерпим, Тёмка в школу пойдёт — она хоть продлёнку нам заменит. Бесплатная же, чего отказываться.
Сонечка позвала из коридора:
— Ба, ну ты идёшь?
— Иду, рыбонька.
Голос вышел ровный.
Дома, у себя в однушке, Валентина Сергеевна впервые за полгода легла не в одиннадцать, а в восемь. Просто легла поверх покрывала и пролежала час, глядя в потолок. Потом встала, заварила чаю, села за кухонный стол и достала из ящика старый калькулятор — тот, советский ещё, с большими кнопками, на котором покойный Витя считал зарплаты.
Сначала — няня. Знакомая Татьяна с пятого этажа сидит с внуком за деньги, сын платит ей официально. Валентина Сергеевна знала ставки: шестьсот в час по району, восемьсот — если с готовкой и уборкой. Возьмём по минимуму. Пять часов в день, пять дней в неделю, плюс субботы по полдня. Двадцать семь часов в неделю. Сто восемь в месяц. Шестьдесят четыре тысячи восемьсот.
Стала считать с начала — с того дня, как Артёмка пошёл в полтора года, а ясли не дали, и Валентина Сергеевна вышла на пенсию специально, чтобы помочь. Пять с половиной лет.
Шестьдесят пять умножить на двенадцать — семьсот восемьдесят тысяч в год. Умножить на пять с половиной — четыре миллиона двести девяносто.
Округлила вниз. Четыре миллиона.
Потом приписала: уборка два раза в неделю — это ещё. Готовка — это ещё. Логопедические занятия с Тёмой — Лена же платила по восемьсот за полчаса, когда ходили официально, а потом перестали ходить, потому что «мама сама».
Калькулятор показал четырёхзначные знаки. Валентина Сергеевна смотрела и думала, что цифра — это просто цифра, она ничего не значит. Значит — то, что у неё внук не выговаривает «р». Что Сонечка засыпает только под её ладошку. Что Игорёша зовёт её мамой иногда, когда забывается.
И ещё значит — «корвалолом пахнет». «Терпим».
Она сложила бумажку вчетверо и убрала в ящик стола.
Утром не поехала. Не позвонила, не предупредила. Просто не поехала.
В девять начались звонки. Сначала Лена — три раза подряд. Потом Игорь — он редко звонил, обычно через жену. Потом снова Лена.
В одиннадцать — стук в дверь. Звонок, стук, опять звонок. Сонечкин голос:
— Бабушка! Бабушка, ты дома? Бабуль, открой!
Валентина Сергеевна сидела на кухне и пила чай — настоящий, с сахаром и с лимоном, не на бегу. Чай был горячий, и она дула на него, как в детстве.
— Мама, открой, я знаю, что ты дома! — Лена за дверью. — Мама, у меня запись через час, ты что творишь!
Звонок не умолкал. Сонечка плакала по-настоящему, тоненько. У Валентины Сергеевны внутри что-то рвалось — каждой жилой, тонко, противно. Но она не встала.
В кармане халата завибрировал телефон. Ленино сообщение: «мам ну ты что обиделась??? я с ребёнком стою позвони!!!»
Она положила телефон экраном вниз.
Сонечка плакала минут пятнадцать. Потом плач удалился — Лена увела её. На лестнице ещё долго стучали каблуки. Потом тишина.
В этой тишине Валентина Сергеевна вдруг почувствовала, как сильно ей хочется одного — открыть холодильник, достать «Растишку», ту, клубничную, в которую она клала Сонечке ложечку, и съесть самой. Просто съесть. Растишек в холодильнике не было — она их покупала только для внучки. Заплакала. Тихо, не вытирая лица, просто потому что в груди давно что-то стояло и теперь шло.
Лена пришла к вечеру, без детей. Села на кухне напротив, сложила руки на столе.
— Мам. Что случилось.
— Ничего.
— Так не бывает. Я волнуюсь.
— Я слышала твой разговор со Светой. Про корвалол. Про бесплатную няньку.
Лена молчала секунд десять. Потом:
— Мам, ну это ж так, между подругами. Ну ляпнула, ну с кем не бывает.
— Со мной не бывает.
— Мам. Ну ты же понимаешь, я не всерьёз.
— Понимаю. Лен, я с понедельника к Тёме и Соне не приду.
— В каком смысле?
— В обычном. Я устроила себе график. Мне пятьдесят девять. У меня поясница. Я в Кисловодск еду четвёртого июня.
— Мама, ты с ума сошла? А Тёмка? А Сонечка? Куда я их дену?
— Не знаю. Это не мой вопрос.
Лена встала, прошлась по кухне, села обратно.
— Мам, ну хорошо. Ну прости. Ну я дура. Слушай, мы тебе платить будем. Пятнадцать в месяц, по-честному, как договоримся.
— Лена, нянька в нашем районе — шестьдесят пять. Я считала.
— Ты что, мама. Какие шестьдесят пять. Ты ж не нянька, ты бабушка.
— Вот именно.
— Ну двадцать. Двадцать пять. Мама, ну будь человеком, у нас ипотека, у Игоря на работе...
— Лен. Я слышала, что вам Свету вызывали в прошлый раз, когда я к стоматологу ходила. Восемь часов — четыре восемьсот. То есть в день вы готовы платить чужой женщине шестьсот в час, а мне предлагаете пятнадцать тысяч за месяц.
Лена покраснела пятнами.
— Мам, ну Света — это профессионал. У неё образование.
— У меня двое своих выращенных. И двое твоих — наполовину мной. Чем я хуже Светы.
— Мам, не передёргивай.
— Не передёргиваю. Я считаю.
Игорь пришёл на следующий день один, без жены. Тихий зять, работящий, всегда уважительный. Принёс торт «Прага» — не магазинный, а из кондитерской на углу, за тысячу двести.
— Мам, я знаю, что Лена накосячила. Дура, я ей сказал. Ну вы не ругайтесь.
— Игорёша, я не ругаюсь.
— Я к чему. Мы тут с ней посоветовались. Тридцать тысяч в месяц. По-белому, договор сделаем. И двенадцать дней отпуск летом — оплачиваемый. Ну как у людей.
Валентина Сергеевна посмотрела на торт. Подвинула к нему две чашки.
— Игорь. А скажи мне. Я когда у вас сижу — я кто? Бабушка или работник?
— Мам, ну...
— Скажи как есть. Мне правда интересно.
Он молчал долго. Потом:
— И то, и то.
— Вот. И мне нужно понять, чего во мне больше. Я для вас выбрала: с понедельника по среду я бабушка, бесплатно, с двух до семи. По любви. В четверг и пятницу меня нет. В субботу-воскресенье — по договорённости, не каждые, и не из-за маникюра твоей жены, а если действительно надо. Никаких ранних утр. Никакой манки в шесть тридцать.
— А деньги?
— А деньги мне не надо. Мне надо моё время. У меня его осталось не так много, Игорёша. У меня Витя в сорок два умер от инсульта, не дожил до пенсии. Я не хочу так же.
Игорь моргнул.
— Мам... я ж не знал, что вам так тяжело.
— Знал. Просто не смотрел.
Через неделю она ехала в плацкарте до Кисловодска. Билет в купе не взяла — дорого, а плацкарт ничего, нижнее боковое, как раз поясницу прогревает у трубы.
В сумке лежал блокнот, в нём с вечера записанный список:
— театр Маяковского, июнь, «Месяц в деревне»;
— парикмахерская — окрашивание, наконец-то нормальное;
— Кисловодск — нарзан, прогулки;
— Лидке позвонить — она звала на дачу под Серпухов;
— невропатолог — записаться по-настоящему, на физио ходить все десять процедур.
За окном плыли поля, уже зелёные по-майски, и где-то под ложечкой саднило от того, что Сонечка сегодня без неё. Лена утром писала: «Артёмке плохо в саду без бабушкиных пирожков». Саднило. Но не настолько, чтобы развернуться.
Валентина Сергеевна достала телефон, открыла переписку с дочерью. Последнее Ленино сообщение: «мам ну приедь хоть в выходные, дети скучают». Не ответила вчера. Не ответила и сейчас. Убрала телефон обратно в сумку, на самое дно, под носки и под тапочки. Достала бутерброд с сыром, который сама себе сделала утром — с горчицей, как любила в молодости, а потом перестала, потому что Артёмке резко не нравился запах.
Откусила. Сыр был обычный, костромской. Горчица щипала.