8 февраля 1908 г.
После оглушительного провала Первой симфонии Рахманинов три года не мог писать музыку и лечился от депрессии гипнозом. Премьера Второй симфонии в Петербурге под управлением самого автора. Когда зазвучала бесконечная, «океаническая» мелодия третьей части, зал замер. Грандиозный успех и возвращение гения. Это был момент личной победы над безумием и неверием в себя. Рахманинов доказал, что русская меланхолия может быть величественной и всепобеждающей.
Петербург задыхался в маслянистом февральском тумане. Воздух, густой и пахнущий гнилой капустой, мокрой саржей и лошадиным потом, вваливался в фойе Мариинки вместе с господами в чиновных шинелях. Кто-то задел плечом подсвечник; воск капнул на паркет, похожий на застывший жир. В углах шаркали тени, кто-то мелко и противно сморкался в кулак, где-то в глубине коридоров взвизгнула раздавленная крыса.
Сергей Васильевич стоял за кулисами. Его пальцы, длинные и холодные, как у покойника, перебирали пуговицы фрака. В ушах до сих пор стоял свист того самого, первого раза – свист, смешанный с хохотом Глазунова и запахом дешевого коньяка. Три года он смотрел в потолок, слушая, как в пустой черепной коробке ворочается серая пыль. Гипнотизер Даль шептал ему: «Вы будете писать... это будет хорошо...» Врал, наверное. В этом городе все было враньем.
Он вышел на эстраду. Спины оркестрантов казались горбами. Скрипач с красным носом лихорадочно тер смычок канифолью, крошка летела на лакированные туфли. Рахманинов поднял руки – тяжелые, налитые свинцом.
Сначала поползла муть. Низкие струнные ворчали, как недовольные нутром старики. Зал дышал перегаром и дорогими духами, кто-то кашлял – надрывно, с хрипом. Казалось, сейчас все снова рухнет, рассыплется на ржавые гвозди и битую посуду.
Но тут пришла третья часть.
Это не была музыка в привычном смысле. Это была патока, медленно заливающая глотку. Кларнет запел так тоскливо и бесконечно, будто вытягивал из присутствующих кишки, наматывая их на золоченые канделябры. Мелодия разбухала, как утопленник в Неве, становясь огромной, океанической, бесстыдно красивой. В этой красоте было что-то пугающее, физиологическое.
Толпа замерла. Холеная дама в первом ряду открыла рот, и было видно ее плохие зубы; она забыла закрыть его, завороженная этим величественным гноем русской тоски. Меланхолия больше не была слабостью – она превратилась в огромного зверя, который придавил Петербург своей тяжелой, пахнущей ладаном лапой.
Рахманинов дирижировал, и с его лба падал пот, смешиваясь с пудрой. Он чувствовал, как внутри, там, где три года была выжженная яма, прорастает что-то твердое и злое. Это была победа. Не над публикой – над той липкой пустотой, что заставляла его часами смотреть на собственные сапоги.
Когда финал обрушился на зал грохотом ломающихся льдин, наступила тишина. А потом – вой. Не аплодисменты, а утробный рев узнавания.
Он повернулся к ним, бледный, с лицом, похожим на посмертную маску, и едва заметно усмехнулся. Гений вернулся в этот неуютный, грязный мир, чтобы заставить его захлебнуться собственной скорбью.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!