Я помню этот день до мельчайших подробностей. Даже запах помню — жареная картошка с луком, которую мать готовила на кухне, когда всё и началось.
Стоял обычный октябрьский вечер. Я вернулась с работы, скинула мокрые сапоги в прихожей и пошла к себе переодеться. На улице лил дождь, промокла насквозь, и единственное, о чём думала — лечь, накрыться одеялом и не двигаться. Но судьба, как говорится, распорядилась иначе.
— Катерина, зайди на кухню! — крикнула мать.
Голос у неё был такой, что сразу стало ясно — разговор будет непростой. Не злой, нет. Хуже — деловой. Именно таким голосом она сообщала что-то, что уже давно решила, и моё мнение в этом решении не участвовало.
Я зашла. Мать стояла у плиты и помешивала картошку. Геннадий сидел за столом и смотрел в телефон. Он вообще умел так сидеть — будто его нет, но при этом он есть и всё слышит. Мать вышла за него три года назад, когда мне было двадцать шесть. Я тогда ещё порадовалась за неё. Потом перестала.
— Мы тут с Геной поговорили, — начала мать, не оборачиваясь.
Геннадий продолжал смотреть в телефон.
— И?
— И решили, что так больше нельзя. Ты уже взрослая женщина, Катерина. Тебе почти тридцать лет.
— Двадцать девять, мам.
— Вот именно. Почти тридцать. А ты живёшь с нами, как будто тебе пятнадцать. Мы с Геной хотим жить спокойно. Своей жизнью.
Я посмотрела на Геннадия. Тот наконец оторвался от телефона, положил его на стол и кивнул, как будто подтверждал показания на допросе.
— Мама, я плачу за коммуналку. Я покупаю продукты. Что тебе не так?
— Дело не в продуктах, — сказала она. — Дело в том, что нам тесно. Нам нужно своё пространство.
— Квартира трёхкомнатная. Я занимаю одну комнату.
— Катерина, не надо так разговаривать.
— А как надо? — я почувствовала, как в груди что-то сжимается. Не от страха. От того, что начинаю понимать, куда клонит этот разговор.
Геннадий встал, одёрнул свитер и сказал, не глядя на меня:
— Ты взрослый человек. Найдёшь себе жильё. Сейчас снимают все.
— Я вас не спрашивала, — ответила я ему.
— Катя! — мать резко обернулась от плиты.
— Что — Катя? Мам, это мой дом. Я здесь выросла. Папина квартира.
— Папы нет уже десять лет. И мне здесь жить, между прочим.
— Вот и живи. Я тебе мешаю жить?
Она поставила сковородку, вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня. Взгляд был усталый. Не злой, не холодный — просто усталый. Как у человека, который давно принял решение и теперь ждёт, когда его наконец исполнят.
— Ты обуза для нас, выметайся уже отсюда! — сказала она и швырнула в меня мою сумку, которая до этого висела на крючке у входа в кухню.
Сумка ударила меня по плечу и упала на пол. Я наклонилась, подняла её. Внутри что-то предательски задрожало — то ли руки, то ли всё остальное, не поняла.
— Хорошо, — сказала я.
— Катя, я не…
— Хорошо, мама. Я всё поняла.
Я развернулась и пошла к себе в комнату. Достала с антресолей большую сумку, которую не трогала с последнего отпуска, и начала собираться. Руки работали сами по себе — вещи, документы, зарядки, любимая кружка с котом, которую мне подарила подруга Наташка на день рождения. Всё остальное — потом.
Мать заглянула в комнату минут через десять.
— Куда ты сейчас?
— К Наташе.
— Поздно уже.
— Ничего.
— Катя, я не хотела…
— Мама, всё нормально. — Я застегнула сумку и посмотрела на неё. — Правда, всё нормально.
Она стояла в дверях и молчала. Геннадий маячил где-то за её спиной — я слышала, как скрипят половицы.
Я оделась, намотала шарф, хотя он промок ещё днём и не успел высохнуть, и вышла.
На улице всё так же лил дождь.
Наташка открыла дверь через тридцать секунд — будто стояла под ней и ждала. Увидела мою сумку, моё лицо, мокрый шарф и сразу отошла в сторону, пропуская меня внутрь.
— Рассказывай, — сказала она.
— Мама попросила съехать.
— Когда?
— Только что.
Наташка помолчала секунду, потом сказала:
— Иди в душ. Я поставлю чайник.
Вот за что я её люблю — она не задаёт лишних вопросов в тот момент, когда они не нужны.
Мы сидели на её кухне почти до часа ночи. Пили чай, потом нашли в холодильнике остатки пирога, доели и его. Я рассказала всё. Наташка слушала, не перебивая, только иногда кивала или качала головой.
— Геннадий давно к этому шёл, — сказала она, когда я замолчала. — Ты же сама рассказывала, что он при каждом удобном случае намекал.
— Намекал — это одно. А чтобы вот так…
— Значит, дождался своего.
— Я не понимаю, как она могла. Это же наша квартира. Папина.
— Кать, твоя мама живёт с этим человеком. Для неё он сейчас важнее.
— Я знаю. Просто слышать это вслух всё равно больно.
Наташка налила мне ещё чаю.
— У меня поживёшь, пока не найдёшь что-нибудь. Диван в гостиной твой.
— Спасибо тебе.
— Брось. Ты бы сделала то же самое.
Это правда. Мы дружим с седьмого класса. Всякое было — и когда у неё с Димкой всё рухнуло, я полгода была у неё через день. Так и живём.
Съёмную квартиру я нашла через две недели. Однушка на окраине, маленькая, с окном, которое выходило прямо на стену соседнего дома, но зато своя. Своя — это важно. Можно прийти, закрыть дверь и знать, что никто не зайдёт и ничего не скажет.
Первое время было тяжело. Не потому что деньги, хотя и это тоже — аренда съедала почти треть зарплаты. Тяжело было вечерами. Стоишь на кухне, варишь что-нибудь на одну порцию, и как-то не по себе. Не одиноко — нет, я человек, которому нужно время в тишине. Просто непривычно.
Мать позвонила на третий день. Я увидела её имя на экране и некоторое время смотрела на него, не решаясь ответить. Потом всё же взяла трубку.
— Как ты? — спросила она.
— Хорошо. Нашла квартиру.
— Быстро.
— Ну да.
Пауза.
— Ты ела сегодня?
— Мама, мне двадцать девять лет.
— Я просто спрашиваю.
— Ела. Всё хорошо.
Она помолчала ещё немного, потом сказала:
— Ты обиделась.
— Нет.
— Катя.
— Мам, я правда не обиделась. Просто мне нужно время.
— Гена говорит, что ты неправильно всё поняла.
Я закрыла глаза и досчитала про себя до пяти.
— Мама, я всё поняла правильно. Давай не будем.
— Хорошо. Ты заедешь в воскресенье?
— Не знаю ещё. Созвонимся.
Я положила трубку и долго сидела на подоконнике, смотрела на стену соседнего дома. Потом встала и пошла доваривать макароны.
Тётя Рая — мамина сестра — узнала обо всём от кого-то из общих знакомых. Позвонила мне сама.
— Катька, это правда, что ли?
— Правда, тётя Рай.
— Господи. Это что же творится-то. Нина совсем из ума выжила, что ли, со своим Геннадием этим.
— Тёть Рай, ну не надо так.
— Да как не надо! Это же ваша с папой квартира! Я помню, как Витя её получал. Очередь стоял три года. А теперь что — Геннадий пришёл и всё?
— Ну, у мамы своя доля там. Имеет право.
— Это не право, это свинство.
Тётя Рая у нас женщина резкая. Всю жизнь проработала учительницей начальных классов, привыкла говорить прямо и без лишних слов.
— Ты хоть держишься?
— Держусь.
— Молодец. Приезжай в выходные, я борщ сварю. И не отказывайся, я всё равно не приму.
Я засмеялась впервые за несколько дней.
— Хорошо, приеду.
К тёте Рае я приехала в субботу. Она живёт в том же районе, где я выросла, только через пару остановок. Маленькая квартира, вечный запах чего-то вкусного, кот Тихон, который немедленно пришёл и улёгся мне на ноги.
Мы сидели за столом, ели борщ, и тётя Рая рассказывала что-то про своих учеников — смешное, как всегда. Я слушала и думала, что вот так тоже можно жить. Просто. Без лишнего.
— Мама звонила тебе? — спросила я.
— Звонила. Вчера.
— И что?
— Говорит, что ты сама ушла. Что она тебя не выгоняла.
Я промолчала.
— Катька, я твою маму знаю всю жизнь. Она не злая. Она слабая. Это другое.
— Я понимаю.
— Вот этого Геннадия она боится потерять — вот и всё. Боится остаться одна. После папы твоего она столько лет одна была.
— Тёть Рай, я всё понимаю. Только легче от этого не становится.
— Я знаю, дочка. Знаю.
Тихон перебрался с моих ног к тёте Рае, та почесала его за ухом. За окном было по-осеннему серо, но на кухне тепло, и борщ был горячий, и мне вдруг стало немного легче. Не от того, что что-то изменилось. Просто есть место, куда можно приехать. И это уже много.
Мать позвонила снова через три недели. Голос у неё был другой — не деловой, как в тот вечер, и не виноватый, как в первый звонок. Просто усталый.
— Кать, Гена уехал к сыну в Самару. На месяц.
— Понятно.
— Ты не могла бы заехать?
Я помолчала.
— Зачем, мам?
— Просто так. Пообедать. Я пирожков налепила, ты любишь с капустой.
Пирожки с капустой я любила с детства. Мать это знала отлично.
— Хорошо. Приеду в воскресенье.
В воскресенье я позвонила в дверь своей старой квартиры, и пока ждала, пока мать откроет, поняла, что не знаю, как себя вести. Не злюсь — это точно. Просто не знаю.
Мать открыла дверь и сразу отступила назад — дай пройти, не стала обнимать, не сказала ничего лишнего. Только:
— Раздевайся. Пирожки ещё тёплые.
Мы ели молча первые несколько минут. Потом мать сказала, не поднимая глаз от тарелки:
— Я не должна была так говорить. Тогда.
— Мам.
— Нет, я скажу. Я не должна была. Это была грубость, и ты этого не заслуживала.
— Ладно.
— Не ладно. — Она всё-таки посмотрела на меня. — Я знаю, что ты не скажешь мне ничего плохого. Ты никогда не говоришь. Это у тебя от папы. Он тоже всё держал в себе.
Я взяла ещё один пирожок.
— Вкусные, — сказала я.
Мать немного улыбнулась.
— Ешь.
Мы пили чай, говорили о разном — о её работе на почте, о моих новых соседях, о том, что тётя Рая собирается на зиму к дочке в Краснодар. Про Геннадия мать не сказала ничего, я тоже не спрашивала. Не потому что тема закрыта — просто не сейчас.
Когда я собралась уходить, мать вышла в прихожую следом, подала мне шарф.
— Ты поменяй его. Этот совсем уже истрепался.
— Мам, он нормальный.
— Я тебе свяжу новый. У меня нитки есть, голубые. Тебе пойдёт.
— Хорошо.
Она помогла мне надеть пальто, как в детстве. Я не остановила её.
— Приедешь в следующие выходные?
— Посмотрим.
— Ладно, — сказала она и больше не настаивала.
Я шла домой пешком, хотя было холодно и уже начинало темнеть. Просто хотелось пройтись, подумать. Ни о чём конкретном — просто так, чтобы голова немного проветрилась.
Своя квартира встретила меня тишиной и запахом кофе — я забыла с утра выключить кофемашину, и она грелась весь день. Я налила кружку, хотя кофе уже давно остыл, и села к окну.
За стеной соседнего дома ничего не было видно — обычная серая стена. Зато если смотреть чуть правее, там было небольшое дерево — совсем уже голое, но с одним упрямым листом, который каким-то чудом держался на ветке и никак не хотел падать.
Я смотрела на него, пила холодный кофе и думала, что всё-таки бывает и хуже. Что у меня есть работа, есть Наташка, есть тётя Рая с её борщом и котом Тихоном. Есть маленькая квартира с неудобным окном — но своя.
И мать, которая умеет делать пирожки с капустой и обещает связать голубой шарф.
Наверное, этого пока достаточно.