Осенний вечер выдался промозглым, но в роскошном особняке Маргариты Генриховны, расположенном в элитном поселке на Новорижском шоссе, царило искусственное лето. В огромном камине трещали поленья, повсюду стояли огромные вазы с белоснежными гортензиями, а в воздухе витал аромат дорогих духов и запеченных трюфелей.
Я стояла перед огромным зеркалом в гостевой спальне, одергивая подол своего скромного темно-синего платья. Оно было куплено в обычном масс-маркете, и на фоне сверкающих бриллиантами гостей свекрови я выглядела, как серая мышь, случайно забежавшая на бал королевских особ. Именно этого и добивалась Маргарита Генриховна.
— Алиса, ты скоро? — в дверях появился мой муж, Роман.
Он был безупречен: смокинг сидел на его широких плечах как влитой, волосы идеально уложены, на запястье поблескивали швейцарские часы — подарок матери на нашу свадьбу. Рома был красив той холодной, глянцевой красотой, которая заставляет оборачиваться женщин на улице. И я тоже когда-то обернулась.
— Да, Ромочка, я готова, — я заставила себя улыбнуться, хотя внутри все сжималось от предчувствия очередной пытки.
Сегодня был юбилей Маргариты Генриховны — пятьдесят пять лет. Два года нашего брака с Романом были для нее как кость в горле. Вдова крупного чиновника, унаследовавшая солидное состояние, она спала и видела рядом со своим «золотым мальчиком» дочь министра или владелицу нефтяной вышки. А тут появилась я — «Алиса-флористка», как она презрительно меня называла. Девушка из спального района, сирота (по легенде), живущая на скромную зарплату.
Если бы Маргарита Генриховна только знала правду…
Но правду знал только один человек на свете, кроме меня — мой отец. Виктор Аристархович Громов, владелец крупнейшего в стране строительного холдинга и человек, чье состояние исчислялось миллиардами. Моя мама умерла, когда я была маленькой, и папа воспитывал меня один. Я росла в золотой клетке, окруженная охраной, нянями и гувернантками. Когда мне исполнилось двадцать два, я поняла, что все мужчины, которые пытаются за мной ухаживать, смотрят не на меня, а на банковские счета моего отца.
Тогда мы с папой заключили сделку. Я меняю фамилию, переезжаю в обычную квартиру (которую он мне купил, но оформил на подставное лицо) и пытаюсь построить свою жизнь сама. Без его денег. Без его имени.
Я устроилась работать в цветочный салон — я действительно любила цветы. И именно там, среди роз и пионов, я встретила Романа. Он покупал букет для матери, мы разговорились. Он казался таким искренним, таким заботливым. Он не знал о моих миллионах, и я поверила, что он полюбил именно меня. Папа был категорически против нашего брака. «Он слабый, Аля, — говорил отец, просматривая досье, собранное службой безопасности. — Он маменькин сынок, привыкший жить на всем готовом. Он предаст тебя при первой же возможности».
Но я плакала, умоляла, кричала, что это настоящая любовь. И папа, который никогда не мог мне ни в чем отказать, сдался.
— Хорошо, — сказал он тогда, тяжело вздохнув. — Играй в свою «бедную Лизу». Но если он тебя обидит — я сотру его в порошок. А пока… в качестве свадебного подарка я тайно включу его в свое завещание. Если он пройдет проверку временем и докажет, что любит тебя без копейки за душой — через пять лет он получит в управление европейский филиал нашего холдинга и солидный пакет акций. Если нет… пеняй на себя.
Прошло два года. И с каждым днем я все больше понимала, как прав был отец.
Мы спустились в просторную гостиную, где уже собрались гости. Звон хрусталя, приглушенный джаз, льющийся из скрытых динамиков, и фальшивые улыбки.
Маргарита Генриховна стояла в центре зала, окруженная подругами в шелках и бархате. Увидев нас, она картинно всплеснула руками.
— Ах, Ромочка! Мой дорогой мальчик! — она бросилась к сыну, расцеловав его в обе щеки, а затем скользнула по мне ледяным взглядом. — И Алиса… Как мило, что ты надела это платьице. Оно такое… практичное. Идеально для походов на рынок.
Кто-то из ее подруг тихонько хихикнул. Я почувствовала, как краска приливает к щекам, но сдержалась.
— С днем рождения, Маргарита Генриховна, — ровным голосом произнесла я, протягивая ей небольшую бархатную коробочку. — Это вам.
Она взяла коробочку двумя пальцами, словно та была заразной, и небрежно открыла. Внутри лежала антикварная серебряная брошь с аметистами. Я потратила на нее несколько своих «флористических» зарплат, выбирая вещь с историей.
Свекровь скривила губы в снисходительной усмешке.
— Какая… прелесть. Серебро? Как трогательно. Наверное, ты копила на это полгода, отказывая себе в обедах? Спасибо, Алиса. Я передам это своей домработнице, у нее как раз сломалась булавка на фартуке.
— Мама… — неуверенно начал Роман, но свекровь тут же перебила его.
— Ой, Рома, не начинай. Девочка старалась, я оценила. Пойдемте за стол, гости уже заждались.
Ужин превратился в изощренную пытку. Меня посадили на самый край длинного стола, рядом с каким-то глуховатым дальним родственником, в то время как Романа мать усадила по правую руку от себя. Напротив него оказалась Эвелина — дочь одного из маминых бизнес-партнеров. Высокая, длинноногая блондинка с пухлыми губами и бриллиантовым колье на шее. Весь вечер Маргарита Генриховна только и делала, что сводила их вместе.
— Ромочка, ты помнишь Эвелину? Вы же играли вместе в теннис в детстве. Она только что вернулась из Лондона, закончила магистратуру. Не то что некоторые, кто еле-еле осилил курсы флористики, — свекровь метнула в мою сторону ядовитый взгляд. — Эвелина открывает свою галерею. Ей бы пригодился такой умный и перспективный мужчина, как ты, для помощи с инвестициями.
Роман польщенно улыбался, попивая вино, и активно поддерживал беседу с Эвелиной. Он даже не смотрел в мою сторону. Мое сердце превратилось в тяжелый, холодный камень. Папа был прав. Рома не был мужчиной моей мечты. Он был просто красивым фасадом, за которым скрывалась пустота и абсолютная зависимость от материнских денег.
Кульминация вечера наступила, когда подали десерт. Маргарита Генриховна встала, постучав вилочкой по бокалу. Все затихли.
— Дорогие друзья! В этот знаменательный день я хочу поднять бокал за самое важное в моей жизни. За моего сына. Роман — моя гордость, мое продолжение. И я хочу, чтобы его жизнь была идеальной. К сожалению, молодость часто совершает ошибки… — она сделала театральную паузу и в упор посмотрела на меня. — Ошибки, которые тянут нас на дно.
В зале повисла мертвая тишина. Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание.
— Алиса, — громко, чтобы слышали все, произнесла свекровь. — Я долго терпела. Я надеялась, что ты поймешь, насколько ты здесь неуместна. Но у таких, как ты, видимо, нет ни стыда, ни совести. Ты присосалась к моему сыну, как пиявка. Ты живешь в его квартире, ездишь на машине, которую купила ему я, ты ешь за мой счет!
— Мама, может, не при гостях… — пробормотал Роман, опуская глаза в тарелку. Он даже не попытался встать. Не попытался подойти ко мне.
— Нет, Рома, именно при гостях! — ее голос зазвенел от истеричной радости, она наконец-то дорвалась до своего триумфа. — Пусть все видят, кто она такая. Нищенка! Голодранка, которая решила обеспечить себе безбедную жизнь за счет нашей семьи. Твои дешевые платья, твои жалкие подарки — от всего этого несет нищетой, которую не вытравить никакими духами!
Я сидела, прямая как струна. Мои руки дрожали, но не от страха или обиды. От обжигающей, кристально чистой ярости. Я посмотрела на Романа.
— Рома, — тихо позвала я. — Ты позволишь ей так со мной разговаривать?
Он поднял на меня взгляд, полный раздражения и малодушия.
— Алиса, ну ты же сама ее провоцируешь. Вечно ходишь с недовольным лицом. Мама права, мы из разных миров. Тебе лучше уйти. Я потом приеду, и мы поговорим о… разводе. Так будет лучше для всех.
Слово «развод» повисло в воздухе. Эвелина напротив него победно ухмыльнулась. Маргарита Генриховна торжествующе скрестила руки на груди.
— Ты слышала моего сына? — надменно произнесла она. — Пошла вон из моего дома! И чтобы духу твоего здесь не было. Свои дешевые тряпки можешь забрать завтра, охрана выставит их за ворота.
Я медленно встала. В этот момент мой телефон, лежавший на столе, тихо завибрировал. На экране высветилось одно короткое сообщение от папы:
«Время вышло, доченька. Операция отменена. Бумаги аннулированы. Жду тебя дома».
Я закрыла глаза на секунду, делая глубокий вдох. Когда я их открыла, «Алисы-флористки» больше не существовало. В этой комнате стояла Алиса Громова, единственная наследница империи «Громов-Групп».
Я взяла салфетку, изящно промокнула губы и бросила ее на стол.
— Вы правы, Маргарита Генриховна, — мой голос звучал спокойно и холодно, резонируя в абсолютной тишине гостиной. — Мы действительно из разных миров. Только вы перепутали, кто на каком дне находится.
— Что ты несешь, хамка? Охрана! — взвизгнула свекровь.
— Не утруждайтесь, — я подняла руку, останавливая ее жест. Затем я перевела взгляд на мужа. — Рома. Ты знаешь, я ведь действительно тебя любила. Я верила, что за твоей смазливой внешностью скрывается мужчина. Но ты оказался просто комнатным пуделем на поводке у своей властной мамочки.
— Да как ты смеешь?! — Роман вскочил, его лицо пошло красными пятнами. — Пошла вон отсюда! Ты никто!
Я усмехнулась. Достала из сумочки телефон и набрала номер. Поставила на громкую связь. Гудки раздавались на весь зал.
— Да, Алиса Викторовна, — раздался в динамике строгий мужской голос. Это был Илья, глава службы безопасности отца.
— Илья, я готова. Машина у ворот?
— Так точно, Алиса Викторовна. «Майбах» у центрального входа. Нам зайти внутрь?
— Нет, не нужно пачкать ботинки, я сама выйду. И еще, Илья… Свяжись с юридическим отделом. Пусть немедленно расторгают договор аренды квартиры на Ленинском проспекте.
Роман побледнел.
— К-какой аренды? — заикаясь, спросил он. — Это моя квартира… Мама мне ее купила.
Я рассмеялась. Звонко, искренне, с наслаждением наблюдая за тем, как рушится их иллюзорный мир.
— О, Ромочка. Твоя мама купила тебе только иллюзию самостоятельности. Когда мы поженились, папа навел справки о финансовом состоянии Маргариты Генриховны. Вы ведь банкроты, дорогие мои. Все эти особняки, приемы, бриллианты — это пыль в глаза, кредиты под залог недвижимости, которая вам уже почти не принадлежит.
Лицо Маргариты Генриховны стало пепельно-серым. Она схватилась за край стола, ловя ртом воздух.
— Это ложь! — прошипела она.
— Ложь? — я склонила голову набок. — Квартира на Ленинском, в которой мы жили, принадлежит компании «Громов-Эстейт». Твоя мама, Рома, заложила ее еще три года назад банку, который, по случайному стечению обстоятельств, тоже входит в наш холдинг. Мой отец выкупил долг. И позволил нам там жить бесплатно, пока я играла в эту глупую игру в «простую девчонку».
Гости начали перешептываться. Эвелина брезгливо отодвинулась от Романа, словно он внезапно покрылся проказой.
— «Громов-Эстейт»? — прошептал Роман, его глаза расширились от ужаса. — Виктор Громов… миллиардер Громов… твой отец?
— Бинго, — я хлопнула в ладоши. — А теперь самое интересное. Мой папа, несмотря на свой суровый нрав, очень сентиментален. Он искренне надеялся, что ты окажешься достойным человеком. Два года назад, в день нашей свадьбы, он составил новое завещание. По которому ты, Роман, как мой законный супруг, в случае доказанной преданности получал бы управление всем европейским филиалом нашего строительного холдинга. Это примерно… миллиард евро в активах. Плюс личный трастовый фонд на пятьдесят миллионов.
Колени Романа подогнулись, и он тяжело рухнул обратно на стул. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как тикают часы над камином.
— Папа дал тебе три года, Рома, — продолжила я, чувствуя, как с каждой произнесенной фразой с моих плеч спадает невыносимая тяжесть. — Если бы ты сегодня защитил меня. Если бы ты встал и ушел со мной, когда твоя мать назвала меня нищенкой… Завтра этот трастовый фонд стал бы твоим. Навсегда.
Я обвела взглядом ошарашенных гостей, застывшую Эвелину и, наконец, посмотрела на Маргариту Генриховну. Она выглядела так, словно ее только что ударили кувалдой.
— Но вы, Маргарита Генриховна, сделали мне величайшее одолжение. Вы показали истинное лицо вашего сына. Буквально пять минут назад мой отец, который слушал весь этот банкет через микрофон в моем телефоне, — я помахала аппаратом, — позвонил своим юристам. Роман вычеркнут из завещания. Трастовый фонд аннулирован. Вы, Рома, не получите ни цента.
— Алиса… Аля… любимая… — Роман попытался вскочить, протягивая ко мне трясущиеся руки. На его глазах выступили жалкие слезы. — Это ошибка! Я не хотел! Мама меня заставила, ты же знаешь, как она на меня влияет! Я люблю тебя!
Свекровь, наконец, обрела дар речи.
— Алисочка! Девочка моя! — ее голос задрожал, она попыталась выдавить из себя некое подобие ласковой улыбки, но вышло похоже на оскал. — Это же просто недоразумение! Я просто проверяла ваши чувства! Это была шутка! Ну зачем же так горячиться… Мы же семья!
Меня чуть не стошнило от этого лицемерия.
— Семья? — я подошла к ней вплотную. Мой рост позволял мне смотреть на нее сверху вниз. — Ваша семья — это кредиторы, Маргарита Генриховна. К слову, завтра утром юристы моего отца начнут процедуру взыскания долгов по всем вашим заложенным объектам. Этот дом, насколько мне известно, тоже в залоге. Так что советую вам начать собирать вещи прямо сейчас.
Я повернулась спиной к этому сборищу жалких, фальшивых людей и направилась к выходу. Спину мне сверлили потрясенные взгляды, а вслед доносились жалкие, сбивчивые оправдания Романа и отчаянный шепот свекрови: «Рома, сделай что-нибудь! Догони ее, идиот!».
Но он не побежал. Он был слишком труслив даже для этого.
Швейцар в ливрее, стоявший у дверей, услужливо распахнул их передо мной. В лицо ударил свежий, прохладный осенний ветер, смывая липкое ощущение фальши, которое пропитало меня за эти два года.
У парадного крыльца, мягко шурша шинами по гравию, остановился черный бронированный «Майбах». Двое охранников тут же вышли, открывая передо мной дверь и раскрывая огромный черный зонт, чтобы на меня не упало ни капли начавшегося дождя.
На заднем сиденье, в полумраке салона, сидел мой отец. Его суровое лицо, испещренное морщинами, осветила теплая, любящая улыбка, когда я села рядом с ним.
— Ну что, нагулялась в простолюдины, принцесса? — басом спросил он, обнимая меня за плечи одной рукой.
— Нагулялась, пап. Хватит с меня флористики и хрущевок, — я уткнулась носом в лацкан его дорогого кашемирового пальто, чувствуя знакомый с детства запах сандала и сигар. И вдруг, неожиданно для самой себя, я расплакалась. Не от горя по потерянной любви, а от невероятного облегчения. Я свободна.
— Ничего, Аля. Ничего, — отец гладил меня по волосам. — Завтра мы летим в Милан. Пройдешься по магазинам, отдохнешь. А юристы оформят развод так быстро, что этот слизняк даже моргнуть не успеет. Он получит ровно то, с чем пришел в этот брак — свои долги и свою мамочку.
Автомобиль плавно тронулся, увозя меня прочь от особняка на Новорижском шоссе. Сквозь тонированное стекло я бросила последний взгляд на ярко освещенные окна гостиной. Я видела, как там мечутся силуэты, как кто-то хватается за голову.
Маргарита Генриховна гнала меня прочь, обзывая нищенкой, в надежде освободить место для богатства. Ирония судьбы заключалась в том, что вместе со мной она навсегда выгнала из своей жизни единственный шанс на спасение.
Дождь усиливался, смывая последние следы моего прошлого. Впереди была новая жизнь — моя настоящая жизнь, в которой больше не было места лжи, предательству и дешевым компромиссам.
