Я варила холодец всю ночь, а к обеду он стоял на столе у соседки. Впрочем, до этого еще далеко, и нужно рассказать по порядку.
С тех пор как мы переехали в эту квартиру, я готовила каждый день: утром каша или омлет, днем суп и второе, вечером что-нибудь посерьезнее, чтобы Валерий пришел с работы и сел за накрытый стол. Конечно, поначалу мне это нравилось. Бабушка научила меня готовить еще в школе, оставила тетрадку с рецептами, исписанную мелким круглым почерком, с пятнами от масла на страницах. Я берегла эту тетрадку, как фотоальбом, — пожалуй, даже больше.
А потом готовка превратилась в обязанность, такую же привычную, как чистка зубов. Только зубы чистишь для себя, а я чистила картошку для семьи, которая этого не замечала. Валерий — сбитый, плотный, с рыжеватым коротким ежиком на голове — садился за стол, ел молча, иногда потирал шею и отодвигал тарелку. Не говорил «спасибо», не говорил «невкусно», просто отодвигал. Как будто перед ним стояла не тарелка, которую я готовила полтора часа, а пепельница.
***
Свекровь приехала за несколько дней до дня рождения Валерия, помогать. Лидия Сергеевна всегда «помогала». Приезжала с маленьким чемоданом и большими планами, в юбке с передником и очках на цепочке, будто собиралась не на кухню, а на заседание комиссии.
Я резала овощи для оливье, когда она вошла, сняла пальто и, не присев, двинулась к холодильнику. К тому моменту я уже почистила картошку, сварила яйца, нарезала морковь, и все это заняло полдня, если считать с утреннего похода на рынок за свежей колбасой.
– Это что, майонез? – спросила она, разглядывая банку. – Я тебе говорила, нужен «Провансаль», настоящий, а не этот.
Я не ответила. Я морщу лоб, когда нервничаю, это моя давняя привычка. Чувствовала, как лоб напрягается, но молчала.
Лидия Сергеевна открыла крышку кастрюли, понюхала бульон, поджала губы. Она всегда поджимала губы перед тем, как сказать что-нибудь неприятное, и сама этого, кажется, не замечала. Потом переставила мою миску с салатом на край стола и начала резать свой из тех же продуктов, но по-своему. Лук резала мельче, огурцы нарезала кубиками, колбасу заменила на вареную курицу.
– Валерик любит, когда с курицей, – сказала она, не оборачиваясь.
Я стояла со своей миской в руках и смотрела, как свекровь переделывает мой салат. Полдня работы, руки в луковом соке, четыре кастрюли на плите. Надо сказать, она делала это не со зла, скорее с тем спокойным превосходством, которое бывает у людей, уверенных в своей правоте до мозга костей. Для Лидии Сергеевны любая кухня, кроме ее собственной, была чужой территорией, которую нужно привести в порядок.
Я поставила свою миску обратно на стол. Убрала свекровкину на подоконник.
– Я готовлю, я решаю, – сказала я тихо. Пальцы сжали край передника, но голос вышел ровный.
Лидия Сергеевна посмотрела на меня поверх очков, ничего не ответила, вышла в коридор. Через минуту я услышала, как она говорит по телефону: «Валерик, ты бы поговорил с ней. Я приехала помочь, а она...»
Я домыла посуду, вытерла руки. В магазине по дороге за хлебом видела женщину: она сидела одна в маленьком кафе при кулинарии и ела эклер. Просто ела, с закрытыми глазами, медленно. Не для кого-то, для себя. Я остановилась у витрины и подумала... впрочем, ничего я не подумала, пошла дальше.
***
Вечером вернулся Валерий. Пришел в своей обычной майке, потер шею, сел за стол. Лидия Сергеевна уже все рассказала, я поняла по его лицу. Когда мать жаловалась, у него появлялось выражение усталого справедливого начальника, которому приходится разбирать чужие ошибки.
– Алл, ну мать дело говорит, – начал он, не глядя на меня. – Суп у тебя правда пересолен. Сколько можно?
Я знала, что суп он не пробовал: он только что вошел, даже руки не вымыл. На плите стояла кастрюля с супом, к которой никто не притронулся с обеда. Но Валерий верил матери, как погоде по телевизору: безоговорочно и не проверяя.
– Нормальный ужин можно? – добавил он. – Мать старается, а ты фыркаешь.
Конечно, мне хотелось ответить, что нормальный ужин стоит на плите уже второй час. Что фыркаю не я, а его мать, на каждое мое блюдо. Что за все годы нашей жизни Валерий ни разу не сварил себе даже яйцо, но при этом считал себя экспертом по кулинарии. Но я промолчала, потому что знала: спорить с Валерием, когда Лидия Сергеевна в соседней комнате, — это как спорить с судьей в присутствии прокурора.
Он ждал. Скрестил руки, привалился к спинке стула.
И я подумала, впервые так отчетливо: а что, если просто не готовить? Мысль пришла спокойно, без злости, будто кто-то задал вопрос обычным голосом. Я тут же от нее отмахнулась, но руки уже делали другое: достала из шкафа хлеб, отрезала кусок, положила на тарелку. Рядом поставила масло.
– Суп пересолен — ешь хлеб, – сказала я и ушла в комнату.
За стеной было тихо. Потом хлопнула дверца шкафа, загремела ложка, Валерий полез за супом сам. Я сидела на кровати, прижав ладони к коленям, и не понимала, то ли мне полегчало, то ли стало хуже.
В дверь позвонили. Я вышла открыть. Оксана, соседка с площадки напротив, зашла за солью. Она всегда заходила за чем-нибудь ненужным, а уходила через полчаса, выговорившись. Оксана была разведенная, шумная и прямая, из тех женщин, которые говорят «ну и правильно сделала» еще до того, как ты расскажешь, что сделала.
Она заглянула на кухню, увидела Валерия с хлебом и молча повернулась ко мне.
– А ты-то сама когда последний раз ела не на бегу? Просто села и поела — спокойно?
Я не ответила. Но руки замерли. Вопрос застрял где-то внутри, как рыбная кость, — не больно, но и не проглотишь.
А через неделю Валерий сказал:
– У меня день рождения, чтоб стол был нормальный. Мать приедет, ребята с работы придут. Не позорь.
***
Я готовила с ночи. Конечно, после истории с хлебом можно было не стараться. Но гости — чужие люди, перед ними стыдно. Я уговорила себя: последний раз, ради приличия. Холодец поставила варить поздно вечером, когда все уснули. Утром взялась за пироги: с капустой, с яйцом и луком, с яблоками, потому что Лидия Сергеевна любит с яблоками, хотя никогда этого не признает. Потом пошли салаты, оливье, селедка под шубой, свекла с чесноком и орехами. На горячее сделала курицу с картошкой, потому что «нормальное горячее», как сказал Валерий.
Кухня пропахла бульоном и сдобой. Фартук я не снимала с вечера, только перевязывала. Руки были красные от горячей воды. Разделочная доска на этой кухне давно потеряла рисунок, стерся за годы.
К обеду стол был накрыт. Конечно, не ресторан — скатерть, которую я стирала накануне, тарелки из старого сервиза. Но стол ломился, и это было красиво. Я даже позволила себе полминуты посмотреть на него с порога и подумать, что бабушка бы одобрила.
Гости пришли: двое коллег Валерия с женами, старый приятель Женя. Лидия Сергеевна приехала раньше всех, в той же юбке с передником, заняла стул у окна, свой, как она считала. Валерий был в рубашке, при галстуке, выбрит, улыбался.
Расселись, я подала закуски, разлила по рюмкам. Первый тост подняли за именинника, чокнулись, выпили. Все шло нормально, и я почти расслабилась.
Валерий потянулся к холодцу. Положил себе кусок, попробовал, пожевал. Потом медленно, с привычной медленностью, отодвинул тарелку. Не сказал ни слова, просто отодвинул.
Лидия Сергеевна посмотрела на сына, потом на меня. Сняла очки с носа, протерла их краем передника: это был ее ритуал перед приговором.
– Я же говорила, – сказала она негромко, но так, что услышали все. – Ей не дано.
За столом замолчали. Женя опустил глаза в тарелку. Коллега Валерия кашлянул и потянулся за хлебом, не от голода, а чтобы занять руки. Его жена рассматривала скатерть.
А потом Валерий усмехнулся — легко, как будто рассказал анекдот — и повернулся к матери:
– Ну что, мам, будешь учить — учи. А то я так и буду голодный ходить.
И засмеялся. Один.
Я смотрела на гостей. На Женю, который ковырял вилкой салат и не поднимал головы. На коллегу, который разглядывал стену. На их жен, которые молчали. Никто не сказал «да ладно, вкусно же». Никто не сказал «хватит». Тишина за этим столом была не пауза — она была ответ. Они все так думали. Или им было все равно, что одно и то же.
Я сняла фартук. Аккуратно сложила его и положила на стул.
Валерий еще смеялся, когда я взяла кастрюлю с горячим — курица с картошкой, тяжелая, обжигающая через прихватки. Вышла из квартиры, позвонила Оксане. Та открыла в халате, посмотрела на кастрюлю, на мое лицо и молча отступила в сторону.
Я вернулась. Забрала поднос с пирогами. Потом миску с оливье. Потом холодец, который Валерий отодвинул. Что-то я уносила по одному, что-то по два, благо Оксанина дверь была в трех шагах. Никто меня не остановил. Валерий сидел, потирая шею. Лидия Сергеевна поправляла очки. Гости не шевелились.
Последней я забрала бабушкину тетрадь. Она лежала на полке над плитой, в брызгах жира, с загнутыми уголками. Я сунула ее под мышку и остановилась у двери.
– Готовить я умею, – сказала я. Голос был ровный, спокойный, мой обычный голос. – Для тех, кто это ценит.
И закрыла за собой дверь.
***
К осени я сняла комнату, Оксана помогла найти, недорогую, рядом с рынком. Устроилась помощником повара в маленькое кафе, где хозяйка каждое утро пробует все сама и говорит: «Алла, вот это да, вот это правильно». Я готовила там и слышала «спасибо», чего дома не слышала уже давно.
Валерий звонил первое время, злился, кричал в трубку, что я устроила цирк. Через месяц звонки стали реже, а потом прекратились. Лидия Сергеевна переехала к нему, варит ему щи и жарит котлеты, как мать умеет. Мы не помирились. Он так и не понял, за что я обиделась, — ему казалось, что он пошутил, а я устроила сцену.
Иногда открываю бабушкину тетрадку, нахожу рецепт пирога с яблоками и пеку его для себя. Просто для себя.
Правильно ли я сделала, что унесла еду прямо из-за стола или при гостях так нельзя?