Первое, что сказала Елизавета Семёновна, когда мы с Сергеем вернулись из загса, было вот что:
- Я сделала дубликат ключей. Серёжа разрешил. Мало ли что случится, вдруг вам понадобится помощь.
Она стояла в прихожей нашей новой квартиры, в пальто цвета осенней грязи, с хозяйской уверенностью во взгляде. Я посмотрела на Сергея. Он улыбнулся и пожал плечами.
- Мам, ну это же просто на случай, - сказал он. - Не переживай, Вер. Она же не будет без предупреждения ходить.
Я тогда ничего не ответила. Сняла туфли, прошла на кухню, поставила чайник. В голове вертелось что-то тревожное, но я не умела ещё называть это словами. Мне было двадцать семь. Я думала, что главное, что мы с Сергеем друг друга любим, а всё остальное как-нибудь само устроится. Это было пять лет назад.
Сейчас мне тридцать два. И я умею называть всё своими словами.
Первые месяцы Елизавета Семёновна и правда почти не появлялась. Раз в неделю, по воскресеньям, и только когда Сергей был дома. Приносила что-то в контейнерах, подолгу сидела на кухне, расспрашивала про работу, про здоровье, про то, не думаем ли мы уже о детях. На вопрос о детях я отвечала уклончиво. На вопрос о работе говорила коротко. Я тогда работала бухгалтером в небольшой строительной фирме, и мне эта работа нравилась, потому что там была тишина, порядок в цифрах и никто не лез в чужие дела.
Первое вторжение случилось в феврале, через три месяца после свадьбы. Сергей был в командировке в Вёшках, там у фирмы был объект, он уехал во вторник и должен был вернуться в пятницу. В среду утром, в начале девятого, когда я ещё варила кашу в халате и с мокрыми волосами, в замке повернулся ключ.
Я замерла у плиты.
Елизавета Семёновна вошла в прихожую, сняла сапоги, прошла на кухню. В руках у неё была кошёлка с какими-то банками.
- Ой, ты уже встала! - сказала она радостно, будто я сделала что-то неожиданное, встав в собственной квартире в собственное время. - Я думала, ты ещё спишь. Серёженька сказал, что ты не очень жаворонок.
- Елизавета Семёновна, вы почему не позвонили? - спросила я.
Она поставила кошёлку на стол. Огляделась по сторонам с видом человека, который входит в помещение после долгого отсутствия и проверяет, всё ли на месте.
- Зачем звонить? Я же своя. Вот, привезла огурцы солёные и варенье. Сама делала. И хотела проверить, всё ли у вас есть, пока Серёжа в отъезде.
- У меня всё есть, - сказала я. - Спасибо за варенье. Но в следующий раз, пожалуйста, предупреждайте заранее.
- Конечно, конечно, - отмахнулась она, уже открывая дверцу холодильника и заглядывая внутрь. - Ой, а зачем ты покупаешь этот йогурт? Он же дорогой. Я тебе дам рецепт домашнего, он в сто раз полезнее.
Я выключила плиту под кашей. Аппетит пропал. Я стояла у окна и смотрела на неё, открывающую мой холодильник, трогающую мои баночки, переставляющую что-то на полочке, и в груди у меня было что-то твёрдое и холодное, как камень в снегу.
В тот раз я ничего больше не сказала. Просто оделась, собралась и уехала на работу раньше, чем обычно. Вечером позвонила Сергею.
- Серёж, твоя мама сегодня пришла без предупреждения. Я была одна, в халате. Мне это некомфортно.
- Вер, ну она же не чужой человек. Мама просто хотела помочь.
- Она открыла холодильник и начала делать замечания по поводу продуктов.
- Ну это же безобидно. Не обижайся. Она старается.
Я помолчала.
- Серёж, попроси её предупреждать.
- Скажу, скажу. Не переживай.
Он сказал. Или не сказал. Потому что через неделю всё повторилось. В этот раз Елизавета Семёновна пришла в субботу днём, когда мы оба были дома. Она принесла шторы.
- Я купила вам на кухню шторы, - объявила она с порога. - Ваши уже старые, надо менять.
Нашим шторам было полгода. Я их выбирала сама, почти час стояла в магазине, сравнивала цвет с образцами. Они были льняные, светло-серые, очень простые. Мне нравились.
- Спасибо, но мы довольны своими, - сказала я.
- Ну что ты, Вера, они же вылиняли уже. - Она уже разворачивала пакет. - Вот, смотри, какой цветочек. Свежо, радостно.
Шторы были ситцевые, в мелкий цветочек, жёлто-красные. Такие вешают в дачных домиках.
- Мам, давай Вера сама решит, - сказал Сергей. И это был один из немногих случаев, когда он вообще что-то сказал. Обычно он просто смотрел в телефон.
- Я не навязываю. Просто показала. Не хотите, не надо, - поджала губы Елизавета Семёновна и убрала пакет. Но за обедом три раза упомянула, что серые шторы делают кухню мрачной и что уют в доме начинается с мелочей.
Вот так оно и шло. Сначала редко. Потом всё чаще. К первой годовщине нашей свадьбы Елизавета Семёновна приходила примерно дважды в неделю. Иногда чаще. Иногда она предупреждала звонком за двадцать минут до прихода, а иногда просто приходила. Каждый раз я слышала, как в замке поворачивается ключ, и у меня что-то сжималось под рёбрами. Не от испуга. От усталости, которая накапливалась, как вода в подвале.
Она не приходила с плохими намерениями. Я долго пыталась себе это напоминать. Она приходила с едой, с советами, с заботой. Но в её заботе всегда было что-то, что не оставляло мне места. Она переставляла вещи в шкафах, потому что «так удобнее». Она перекладывала посуду, потому что «у вас неправильно организовано пространство». Она однажды выбросила мою любимую кружку, большую, тёмно-синюю, которую я привезла из поездки ещё до замужества, потому что «она треснутая и от неё вреда больше, чем пользы». Кружка была целой. Просто не такой, какой она должна была быть, по её мнению.
- Елизавета Семёновна, пожалуйста, не трогайте мои вещи без разрешения, - сказала я тогда.
- Ой, да я же выбросила хлам, не ценность. Что ты так?
- Это была моя вещь. Я её не считала хламом.
- Вера, ну зачем так официально. Я же не враг.
Враг. Это слово она употребляла часто. «Я же не враг». «Я же не против вас». «Я же только помочь». Слова были правильные. Но всякий раз после её визита я ходила по квартире и замечала, что что-то переставлено, что-то убрано, что-то лежит не там. Как будто в твоём доме живёт чужой порядок, который не твой и никогда не будет твоим.
Сергей к тому времени выработал одну простую стратегию. Он уходил. Не физически, хотя бывало и так. Он уходил в разговоре. Стоило мне начать говорить о матери, он начинал смотреть мимо меня или вдруг обнаруживал, что ему срочно нужно что-то проверить на компьютере.
- Серёж, она снова приходила без предупреждения.
- Ну и что? Обошлось же.
- Мне неприятно.
- Вер, она немолодой человек. У неё привычки. Нельзя же требовать от неё стать другой в пятьдесят пять лет.
- Я не требую, чтобы она стала другой. Я прошу уважать, что это наш дом.
- Наш. Вот именно. Она мне мать, значит это и её дом тоже, в каком-то смысле.
Вот тут я поняла, что мы говорим о разных вещах и никогда не говорим об одном и том же.
На второй год я пыталась разговаривать с Елизаветой Семёновной напрямую. Спокойно, без обвинений, подбирая слова осторожно. Я говорила, что у нас с Сергеем есть свои привычки, что мне важно знать заранее, когда придут гости, что я хочу сама распоряжаться вещами в нашей квартире. Она слушала. Кивала. Говорила, что понимает.
И через три дня приходила снова, без звонка, с банкой борща и двумя подругами по имени Зинаида Фёдоровна и Роза Ильинична, которым хотела показать квартиру сына.
- Вот здесь у них гостиная, - говорила она, проводя их по комнатам. - Скромненько, конечно, но ничего. Вот спальня. Вот Верочкин кабинетик, она там считает свои бумажки.
Я стояла в дверях и смотрела, как три пожилые женщины ходят по моей квартире и рассматривают её, как музей. «Верочкин кабинетик». «Считает свои бумажки». Я работала главным бухгалтером на тот момент. Но это, конечно, были просто бумажки.
- Елизавета Семёновна, - сказала я как можно ровнее. - Я не давала разрешения приводить посторонних людей.
- Какие посторонние? Это мои подруги. Зина, это моя невестка, Вера. Она у нас строгая.
- Здравствуйте, - сказала я подругам. Потом повернулась к свекрови. - В следующий раз, пожалуйста, предупреждайте. И спрашивайте разрешения, если хотите кого-то привести.
Зинаида Фёдоровна и Роза Ильинична переглянулись. Елизавета Семёновна поджала губы так, как умела только она.
Вечером Сергей спросил меня, зачем я так с матерью.
- Я сказала совершенно нормальную вещь.
- Ты её обидела перед подругами.
- Она привела чужих людей в дом без разрешения, Серёж.
- Они немолодые женщины, а не чужие люди с улицы.
- Это не меняет дела. Это наш дом. Наш с тобой. И я имею право знать, кто в него входит.
- Вер, ну будь мудрее. Она же хотела похвастаться. Ну пусть бы похвасталась. Велика беда.
Велика беда. Я часто потом вспоминала эту фразу. В ней было всё. В ней было объяснение, почему Сергей за пять лет не встал между мной и своей матерью ни разу. Потому что для него это не была беда. Для него это было что-то мелкое, женское, недостойное серьёзного разговора. Мать есть мать. Жена должна понимать.
Я понимала. Пять лет я понимала. Только с каждым годом понимать становилось тяжелее, потому что внутри копилось что-то, что не имело выхода.
На третий год у нас с Сергеем начались первые серьёзные попытки завести ребёнка. Я хотела детей. Мне казалось, что ребёнок что-то изменит. Не в отношениях с Елизаветой Семёновной, нет. Просто для меня самой. Что-то своё, что будет только моим и Сергея. Что-то настоящее.
Первый раз ничего не вышло. Врач сказала, что это нормально, не все с первого раза. Мы ждали. Пробовали снова. Не вышло опять. Потом третья попытка. Обследования, анализы, консультации у разных специалистов в нашем городе Заречном. Я ездила в клинику одна, потому что Сергей всегда был занят или в командировке. Сидела в очередях, читала результаты на бумажке, складывала их в папочку.
На третьем году замужества Елизавета Семёновна стала приходить уже почти каждый день, когда Сергей бывал в командировках. Она считала, что я не должна оставаться одна. Она приходила утром, иногда в семь, иногда в начале восьмого. Открывала дверь своим ключом. Начинала греметь на кухне. Я просыпалась от звука кастрюль.
- Я сварила кашу, - говорила она, заглядывая в спальню. - Иди завтракать.
- Елизавета Семёновна, я сплю.
- Уже восемь. Нечего спать. Вот возьми кашу, поешь.
Однажды она пришла в половину седьмого утра. Я тогда уже не могла спать по ночам, всё думала о нашем с Сергеем несовпадении во всём, о том, что каждый разговор заходит в тупик, о клинике, о результатах, и только под утро наконец задремала. В половину седьмого ключ в замке. Я вскочила, сердце колотится, думала, что-то случилось.
Ничего не случилось. Она принесла пироги. Горячие, только из духовки. Приехала на трамвае с другого конца города в половину седьмого утра, чтобы принести мне горячие пироги.
Я стояла в прихожей в пижаме и смотрела на неё. Она светилась от удовольствия.
- Испекла сегодня с утра пораньше, - сказала она. - Ты же любишь с капустой. Бери, пока горячие.
- Елизавета Семёновна, - сказала я. - Вы не можете приходить в половину седьмого.
- Да они же остынут!
- Мне всё равно. Вы не можете приходить так рано без звонка. Я прошу вас, позвоните сначала.
- Вот ты капризная, Вера. Я же с добром.
Она оставила пироги на столе. Я их потом выбросила. Не потому что они были плохие. Просто не могла есть.
Я позвонила Сергею.
- Серёж, твоя мать пришла в шесть тридцать утра.
- Ну и что? Она же с пирогами, она заботится.
- Я не просила её заботиться в шесть тридцать.
- Вер, ну что ты хочешь, чтобы я ей сказал? Перестань любить сына?
- Я хочу, чтобы ты сказал ей, что она не может входить в наш дом когда угодно. Что есть приличное время. Что надо звонить.
- Она пожилой человек, она не понимает этих тонкостей.
- Ей пятьдесят шесть. Это не старость.
- Ну не сорок же.
Разговор кончился ничем. Как все наши разговоры.
К четвёртому году я уже не пыталась объяснить что-то Елизавете Семёновне. Я просто жила с этим, как живут с хроническим недомоганием. Она приходила. Переставляла. Критиковала. Уходила. Я восстанавливала порядок. Она снова приходила.
Про мою работу она говорила, что «считать чужие деньги целый день - это не жизнь». Про мои привычки говорила, что «кофе с утра разрушает желудок». Про моё умение готовить говорила, что «Серёжа привык к домашнему, а не к этому». Она никогда не кричала. Она говорила всё это спокойно, как будто констатировала погоду. И именно поэтому возражать было особенно тяжело. Потому что она не ругалась. Она просто замечала. А замечания, как маленькие иголки, не убивают, но их накопление со временем даёт о себе знать.
Сергей всё это слышал. Он сидел рядом и молчал. Или говорил «мам, ну ладно тебе» таким тоном, которым говорят что-то дежурное, без намерения, чтобы оно подействовало. И Елизавета Семёновна не обижалась на это «ну ладно». Она просто продолжала.
Один раз, в начале четвёртого года, она пришла, когда мы с Сергеем поссорились. Не сильно, по какому-то бытовому поводу, но я была расстроена и сидела в кабинете с закрытой дверью. Елизавета Семёновна прошла к Сергею на кухню, и я слышала, как она говорила:
- Серёженька, ты не расстраивайся. Вера у тебя хорошая, но сложная. Вот ты не помнишь, а я тебя растила одна. И всегда знала, что тебе нужна женщина спокойная, незаносчивая. А Вера... она с характером. Тяжело с ней, наверное?
Я сидела за закрытой дверью и слышала это. Сергей ничего не ответил. То есть ничего такого, что я могла бы разобрать. И именно это его молчание было хуже любого согласия.
Утром я сказала ему:
- Я слышала вчера, что говорила твоя мать.
- Ну и что она сказала?
- Что я сложная и с характером. И что тебе со мной тяжело.
- Вер, ну она просто разговаривала. Не придавай значения.
- Ты ей возразил?
Пауза.
- Ну... она просто мнение высказала.
- Её мнение обо мне. Ты её не поправил.
- Что мне было, ссориться с матерью?
Вот и всё. Вот и весь разговор.
Я ходила на работу. Я делала свои бумажки. Я приезжала домой, готовила ужин, смотрела что-нибудь вечером. Жила. Только как-то без радости. Как будто в квартире была хорошая мебель, нужная техника, всё на месте, и свет падал правильно, но было в ней что-то, что делало её чужой. Не Елизаветы Семёновны, нет. Моей собственной чужести в ней.
Я думала о детях. Снова и снова. Мы не прекращали попыток. Я ездила в клинику, делала что говорили врачи. Во мне жила надежда, которая не давала покоя. Такая маленькая, упрямая, отказывающаяся исчезнуть.
На пятый год Елизавета Семёновна однажды пришла во время наших с Сергеем обычных вечерних посиделок, когда мы просто смотрели что-то вдвоём. Было около девяти вечера. Ключ в замке, дверь открывается, в прихожей голос:
- Это я, не пугайтесь!
Сергей нажал паузу. Пошёл здороваться. Я не двинулась с места.
Она пробыла два часа. Рассказывала про соседей, про здоровье, про то, что кто-то из знакомых внуков дождался. Последнее было сказано с таким значением, что я встала и пошла на кухню под предлогом чая.
- Вера! - крикнула она. - Поставь и мне, буду с вами чай пить.
Я поставила. Потому что что ещё я могла сделать.
После её ухода Сергей почистил зубы, лёг и заснул. Я лежала рядом и думала, что я живу в квартире, в которой есть два замка. Один снаружи, один изнутри. И оба не мои.
В начале пятого года я снова пошла в клинику. На этот раз врач была другая, молодая, говорила чётко и прямо. Она объяснила мне результаты без лишних слов. Не было никакого диагноза из тех, которые лечат и исправляют. Была просто физиология, которая именно у меня работает так, а не иначе. Никаких гарантий. Вернее, один прогноз, и прогноз был не в мою сторону.
Я ехала домой на автобусе. Смотрела в окно на улицы Заречного, на серый апрельский день, на людей с зонтиками. В папочке у меня лежала бумажка с результатами. Я не плакала. Я просто сидела и смотрела, как за стеклом проплывают дома.
Дети. Вот о чём я думала всю дорогу. Я думала не о диагнозе и не о медицинских терминах. Я думала о том, что эта маленькая упрямая надежда, которую я носила в себе три года, только что закончилась. Не разрушилась шумно. Просто кончилась, как кончается свет, когда выключают лампочку.
Сергей был в командировке. В Вёшках, снова на объекте. Я не стала ему звонить. Не потому что не хотела, а потому что не знала, что он скажет. Я боялась, что он скажет что-нибудь правильное и пустое. Или что он скажет «ну ничего» и я не вынесу этих двух слов.
Я пришла домой. Разделась. Поставила чайник. И в этот момент услышала, как в замке поворачивается ключ.
Я смотрела на дверь. Дверь открылась. В прихожую вошла Елизавета Семёновна. За ней Зинаида Фёдоровна. За ней ещё одна женщина, которую я не знала вовсе.
- А, Вера, хорошо, что ты дома! - сказала свекровь, снимая пальто. - Я девочек привела, мы тут хотели немного посидеть. Ты не против? Ну и хорошо.
Она не ждала ответа. Она уже шла на кухню, что-то рассказывая Зинаиде Фёдоровне. Незнакомая женщина прошла следом. На ходу кто-то из них задел мою полку с фигурками. Я ещё до замужества собирала маленькие керамические фигурки, у меня было их штук двенадцать, поставленные в ряд на длинной полочке в гостиной. Елизавета Семёновна всегда называла их «хламом», но я никогда не убирала. Одна фигурка качнулась. Я рванула вперёд и поймала её.
- Осторожнее, - сказала я.
Никто не обернулся.
На кухне уже гремел чайник. Елизавета Семёновна открыла буфет, достала мой коллекционный чайный сервиз. Я купила его два года назад, специально, по случаю. Он был очень тонкий, фарфоровый, с нежным рисунком. Я доставала его только по особым поводам. Елизавета Семёновна начала расставлять чашки на стол.
- Подождите, - сказала я.
Она обернулась.
- Что?
- Это мой сервиз. Я его не доставала для... для этого.
- Вер, ну что ты, мы же культурно. Зина, посмотри, какой хорошенький. - Она взяла чашку, повертела в руках. Чашка была тонкая, почти прозрачная на свет. Я смотрела, как она держит её двумя пальцами, и у меня внутри что-то сжалось так, как не сжималось давно.
- Поставьте, пожалуйста, - сказала я. Голос у меня был ровный. - Поставьте сервиз обратно.
- Да мы аккуратно.
- Поставьте.
Что-то, видимо, изменилось в моём голосе или лице, потому что Зинаида Фёдоровна тихо сказала:
- Лиза, может, другую посуду возьмём?
Елизавета Семёновна поставила чашку. Поджала губы.
- Ну и пожалуйста. Хозяйка, видите ли.
Да. Именно так.
- Елизавета Семёновна, - сказала я. Я стояла в дверях кухни. Папочка с результатами анализов всё ещё была у меня в руках. - Прошу вас уйти. Всех вас. Сейчас.
Наступила тишина.
- Что? - сказала свекровь.
- Уйдите из моей квартиры. Пожалуйста. Сейчас.
- Вера, ты... ты что это?
- Я прошу вас уйти. Это моя квартира. Я вас не приглашала. Уйдите.
Зинаида Фёдоровна уже поднималась. Третья женщина, незнакомая, тоже. Они собирались молча, без лишних слов, потому что, видимо, умели читать обстановку.
Елизавета Семёновна медлила. Она смотрела на меня долгим взглядом, в котором было и возмущение, и растерянность, и что-то ещё, чему я не могла дать названия.
- Ты пожалеешь, - сказала она, уже надевая пальто.
- Может быть, - ответила я.
Дверь закрылась. Я стояла в прихожей. Тихо. Так тихо, что слышно было, как в стакане на кухне тихонько позвякивает ложечка от сквозняка.
Я прошла на кухню. Убрала сервиз обратно в буфет. Аккуратно, каждую чашку. Потом поставила себе чай в обычной кружке, белой, без рисунка, простой. Я так и стояла у окна с кружкой, пока чай не остыл.
Вечером вернулся Сергей. Раньше, чем ожидалось. Он ещё с порога что-то говорил, снимал ботинки, бросал куртку на вешалку. Потом прошёл на кухню. Увидел меня. Видимо, что-то в моём лице было другое, потому что он остановился.
- Что случилось?
- Закрой дверь и сядь, - сказала я.
Он сел.
- Я сегодня была в клинике. Мне дали окончательный ответ. Детей у нас не будет. Это не лечится, это просто так. Я хотела, чтобы ты знал.
Сергей помолчал.
- Вер... - начал он.
- Погоди, - сказала я. - Я ещё не закончила. Пока я ехала домой с этой новостью, сюда пришла твоя мать с подругами. Двумя своими и одной, которую я вижу впервые. Она открыла мой сервиз. Расставила на столе. Собиралась устроить здесь чаепитие. Я попросила их уйти.
Молчание.
- Серёж, я устала. Не от этого дня. От пяти лет. Ты ни разу, слышишь, ни разу за пять лет не встал между мной и своей матерью. Ни разу не сказал ей «нет, так нельзя». Ни разу не защитил меня. Я пять лет жила в квартире с чужим ключом. Это не брак. Это что-то другое, и я не знаю, как это называется.
- Вер, ты просто сейчас расстроена. Из-за клиники. Это понятно.
- Я не расстроена, - сказала я. Это была правда. Я не была расстроена. Я была очень спокойна, и этот покой был совсем другим, чем обычный. - Я говорю тебе, что наш брак давно стал формальностью. Мы живём рядом. Это не одно и то же. Возьми вещи на первое время и уйди. Пожалуйста.
- Куда я уйду?
- К матери. Там тебя примут.
- Вера, ты говоришь несерьёзно.
- Очень серьёзно.
Он смотрел на меня долго. Потом встал. Прошёл в спальню. Я слышала, как он собирает вещи. Звук ящиков, шкафа, молнии на сумке. Потом он вышел с небольшой дорожной сумкой, той самой, с которой ездил в Вёшки.
- Ты подумай хорошенько, - сказал он у двери.
- Я думала пять лет.
Он ушёл.
Я постояла в прихожей. Потом взяла ключи и поехала в хозяйственный магазин на улице Строителей. Там продавались замки. Я выбрала самый надёжный из имеющихся, марки «Фортис», стальной, с тремя ригелями. Попросила мастера поставить сегодня же. Мастер приехал через сорок минут, поставил быстро и профессионально, объяснил, как работает, дал три ключа.
Три ключа. Все мои.
Я закрыла дверь. Щёлкнул замок. Я встала посреди прихожей и прислушалась к тишине своей квартиры. Полка с фигурками была на месте. Буфет с сервизом был закрыт. На кухне стояла моя кружка.
Я сварила сырники. Не потому что хотелось есть. Просто что-то нужно было делать руками. Я стояла у плиты и переворачивала их, и думала о том, что впервые за долгое время в этой квартире никто не мог войти без моего ведома. Никто не мог открыть мой буфет. Никто не мог передвинуть мои фигурки. Это было странное чувство. Не радость. Что-то более сложное. Как когда долго болело, а потом прошло, и ты не знаешь сразу, радоваться этому или просто привыкнуть.
Она пришла в начале седьмого утра. Я не спала. Лежала и слышала шаги на лестничной клетке ещё до того, как они остановились у моей двери. Потом, в тишине, характерный звук, когда ключ вставляют в замок. Потом остановка. Ещё раз. Снова остановка.
Потом начался шум.
- Что это?! Что это такое?! Вера! Вера, открой немедленно!
Я встала. Надела тапочки. Пошла на кухню, поставила кофе. Дождалась, пока он сварится. Взяла кружку. Прошла к двери.
На лестничной клетке голос Елизаветы Семёновны звучал громко, с тем надрывом, который бывает у людей, когда они хотят, чтобы их услышали все вокруг.
- Люди! Соседи! Вы слышите, что делается! Невестка закрыла замок, не пускает! Я мать, родная мать мужа, а она замок сменила! Это же наша квартира! Это произвол!
Я открыла дверь на цепочку. Встала в просвете с кружкой кофе.
Елизавета Семёновна была в зимнем пальто, с сумкой. Лицо красное. Глаза влажные. Она смотрела на меня с такой силой, что я почти почувствовала на себе этот взгляд физически.
- Вера! Ты что себе позволяешь!
- Доброе утро, Елизавета Семёновна, - сказала я.
- Какое доброе! Ты сменила замок! Я не могу войти! Это незаконно! Это квартира Серёжи!
- Квартира куплена на мои средства и оформлена на меня, - сказала я. - Это моя квартира.
- Ты мужа выгнала! Родную мать не пускаешь! - Она повысила голос, оглянулась на соседскую дверь. - Слышите?! Она сумасшедшая! Она квартиру украла!
На лестничной клетке открылась одна дверь. Выглянула пожилая соседка Нина Петровна, в халате, с любопытством и тревогой на лице одновременно.
- Нина Петровна, - сказала я спокойно, не повышая голоса. - Всё в порядке. Извините за шум.
Нина Петровна кивнула и закрыла дверь.
- Вера, - сказала Елизавета Семёновна уже тише, другим голосом. Почти просительным. - Ну что ты так. Открой. Поговорим. Я же Серёжина мать.
- Я вас слышу, - сказала я. - Доступ в эту квартиру для вас закрыт. Навсегда. Это не обсуждается.
- Ты пожалеешь. Серёжа тебе не простит.
- Это его дело.
Я закрыла дверь. Сняла цепочку. Пошла обратно на кухню. За дверью ещё какое-то время были слышны её шаги, голос, потом тишина. Потом скрипнула дверь подъезда внизу.
Я взяла телефон. Нашла номер Сергея. Заблокировала. Нашла номер Елизаветы Семёновны. Заблокировала. Убрала телефон на стол.
Сырники со вчера лежали на тарелке под плёнкой. Я вспомнила, что она в порыве раздражения смахнула их вчера со стола, уходя. Нет, не вчера. Позавчера. Я убрала их тогда с пола и поставила в холодильник. Достала сейчас. Разогрела на сковородке.
Я ела сырники и пила кофе, и за окном разгорался апрельский день. Небо было белесоватым, без особенного настроения. На ветке за стеклом сидела птица и что-то склёвывала с коры.
Пять лет. Чужой ключ в чужом замке. Замечания про холодильник и шторы. Зинаида Фёдоровна в моей гостиной. Сервиз на чужом столе. «Велика беда». «Мама же хотела как лучше». «Будь мудрее».
Папочка с результатами лежала на подоконнике, там, где я её оставила вчера. Я посмотрела на неё. Не взяла. Просто посмотрела.
Квартира была тихой. Не пустой, нет. Тихой. Это другое.
Фигурки на полке стояли ровно. Все двенадцать.
Замок «Фортис» не издавал ни звука.
Я допила кофе до дна.