Ровно 40 лет назад, 26 апреля 1986 года, случилась крупнейшая катастрофа в истории ядерной энергетики — авария на четвёртом энергоблоке Чернобыльской АЭС. Около 600 тысяч человек со всего Советского Союза ликвидировали последствия катастрофы. Среди них были и мариупольцы. Воспоминаниями о своей работе в зоне отчуждения поделился заведующий хозяйством БИЛ Виталий Перликас
«Не подведите, ребята»
— Я работал тогда на Орджоникидзевской автобазе, мне было 27 лет, — вспоминает Виталий Перликас. — В августе поехал добровольно. Отправляли нас из Донецка. Начальник автоуправления напутствовал: «Не подведите, ребята, выручайте».
На тот момент у меня уже двое детей маленьких было, жена. Мы, честно говоря, молодые, даже ещё не соображали, что такое эта радиация. Надо было ехать, что-то ликвидировать. Я тогда на автобазе на счету хорошем был, и меня даже переспросили: «Ты хорошо подумал, будешь ехать?». Я говорю: «Всё, [пути] назад нету». Сказал: «да» — значит, да. Поехал.
Нас отправили работать на цементовозах. До сих пор помню номера машины, которая мне досталась.
Нам ничего не объяснили, сразу, как из автобуса вышли, ключи выдали — и езжайте. Поехал по указателям, немножко заблукал [в первый раз], в этот рыжий лес заехал…
В машине не разрешали ни обшивку, ни сиденья, ничего не было, только голое железо. Единственное, разрешали тряпочкой закрывать дырку, где ручник.
«Вали отсюда! Уже больше сорока минут стоишь!»
Мы возили порошок, который поставляли из Чехословакии в специальных резиновых бадьях (скорее всего, имеются ввиду сухие полимерные составы, которые использовали для дезактивации территории вокруг Чернобыльской АЭС, в том числе города Припять, - ред.). Через каждые 15 минут выходила машина, мы ехали на Припять, ближе к реактору. Приезжали на станцию, за которой уже работали роботы. Они вокруг реактора рыли узкую траншею. Из порошка, который мы привозили, делали раствор, он застывал, становился пластиком, чтобы в грунтовые воды не попадала радиоактивная вода.
Естественно, мы не успевали за 15 минут управиться. Стояли долго. Бывает, полбочки ещё остаётся [разгрузить], [со станции] прибегает, орёт: «Вали отсюда! Уже больше сорока минут стоишь!».
Задержки эти, правда, не фиксировались, как и то, что нас на несколько суток там задержали. По документам мы там были 10 дней, больше было не положено, но смена опоздала, а остановить [процесс] тоже нельзя было.
«Шубы, ковры — всё на могильник»
Жили мы в детском садике в селе, сразу за колючей проволокой, которая отделяла зону отчуждения. Спали на детских кроватях, табуретки под ноги подставляли. Садик этот каждое утро раствором обмывали. Из Киева приезжала молоковозка, привозила воду. В столовую заходили только через воду. Везде были таблички: «Полоскайте рот перед едой». Конечно, мы этого не делали.
Мы после каждого рейса переодевались, мылись. Ту одежду, в которой приехали, мы клали отдельно в специальные мешки, а нам давали другую, новую.
На путёвках нам ставили квадратную такую печать: заражено, IV степень, выезд из зоны [отчуждения] запрещён.
Обстановка, конечно, угнетающая: брошенное всё, Припять пустая. Брошенное бельё на верёвках, аж серое.
Специалистов [атомщиков] отправляли на другие станции. Вещи все проверяли на радиацию. Ни шубы, ни ковры — [ничего не разрешали взять], всё отгружали на могильник. Видел, как мужчина один слезу пустил. Представляете, «Жигули» ещё без номеров, человек только купил. Как ни мыли — [радиоактивная]… Он там ребятам и деньги предлагал этим, но всё равно машину отправили на могильник, у него, бедного, аж слёзы катились.
«Ничего, кряхтим»
Чтобы мы выезжали на трассу чётко по графику, везде стояли регулировщики. Очень много техники было, мощнейшие бульдозеры. Весь Советский Союз там был, все-все республики: латыши, молдаване, москвичи, из Тернополя ребята — кого только не было! Фотографий оттуда у меня нет, конечно, не разрешали.
На два года я потом из командировок ушёл. Кровь носом шла. Дома жена тряпочки вместо полотенец вешала, потому что умываюсь и оп — побежала [кровь]. В 1989 году предложили оформить инвалидность, я отказался. На месяц отправили в санаторий.
С моего звена ребята… я их уже всех похоронил. Конечно, это всё по сей день сказывается на здоровье. Ну ничего, кряхтим.